Мариуполь. И в ноябре цветут розы

Ноябрьское солнышко, похожее на старенькую ласковую бабушку, старательно грело увядающие розы, всё ещё не соглашающиеся принять факт наступления осени. Пунцовые, белые, чайные красавицы подставляли нежные лепестки лучикам, становящимся с каждым днём прозрачнее и осторожнее, будто боящимся растерять последние искорки тепла, и радовались вниманию каждого, кто останавливался полюбоваться ими или просто бросал беглый взгляд, проходя мимо. Город наблюдал за цветами, ему не хотелось расставаться с ними, но солнечный свет невольно делал заметнее всё ещё не зажившие, не затянувшиеся раны, в которые превратились целые кварталы, — разбитые и полностью уничтоженные дома, посечённые осколками стены и тротуары…

Кот, сидевший у ажурного забора из красного кирпича, подслушивал. Нет, не разговоры хозяев, как бывало раньше, когда он первым узнавал, что новенького происходит, кто пришёл, что принёс. Что можно тихонько стащить… Теперь он слушал шелестящий голос постаревшего города.

— А ведь начиналась моя история именно в них — домиках из песчаника. По сравнению с деревянными они казались такими прочными, надёжными, да и строили их уверенные в себе, хозяйственные люди. Они пришли надолго и жили дружно, потому что много работали, им и ссориться некогда было. А возле домов разбивали сады, видишь, там айва? Год урожайный. Да и когда он у нас неурожайным был… Только кому теперь это надо? Ни домов, ни хозяев.

Коту хотелось спрятаться, забраться на руки к хозяйке, чтобы воспоминания про пожары и взрывы оказались ненастоящими и забылись. Он полез за забор. Толстенькое пузико почти застряло, но Барсика тянуло домой, пропихнул. И тут вспомнил, увидев обломки, — его дома больше нет, только остатки крыльца по-прежнему обвивает красавец-виноград, тяжеленные чёрные гроздья которого свисают до земли. Ненужные. Виноград Барсик не любил. А хозяйку, которую соседи похоронили после бомбёжки во дворе, солдаты уже забрали на кладбище, чтобы всё правильно было. Кот остался один. Соседские ребятишки звали его к себе, кормили и не забывали погладить, но уйти от родных развалин пока не хватало решимости. Так и делились они с городом своей болью.

Иногда город видел себя как бы со стороны — вот они, красивые новые микрорайоны, светлые, с белыми и цветными высотками, яркими рисунками на стенах школ и детских садиков, а здесь — рваными, почерневшими от копоти провалами, дырами, останками стен, фонарей, дорожных знаков стонет вроде бы мёртвый завод. Поселившаяся в нём боль не даёт успокоиться, а заложенные глубоко мины грозят новыми разрушениями, хотя, кажется, разрушить больше уже невозможно. Блестят новые окна — во всех домах, где можно жить. А балконы восстановлены точечно — на тепловой контур они не влияют, про них можно подумать потом. Ремонты, реконструкции — и тихие улицы, где восстанавливать уже нечего.

Можно было бы сказать, что город на море потерял привлекательность для туристов. Есть уже гостиницы, открыты магазинчики и кафе, но кто же поедет любоваться разрушениями? Однако собственная привлекательность беспокоила Мариуполь в последнюю очередь. Он не был сибаритом, любители морского отдыха и раньше не слишком баловали его посещениями. Да разве в них дело?! Есть же свои, любимые, родные — жители. Они всей душой приросли к улочкам со старенькими купеческими особняками, они собирали по крупицам его историю — каждого дома из песчаника, каждого люка с надписью и клеймом, каждой кованой решётки. А старый фонтан? Они приходили к нему детьми за родниковой водой, потом парочками, ища уединения, потом приводили своих малышей и рассказывали им семейные истории. Это они работали на «Азовстали» и они пытались спрятаться от бомбежек в глубоких укрытиях родного завода. Они и стали заложниками там, где надеялись переждать войну. Он ничем не мог им помочь… Как и другим, прибежавшим в так радостно всегда встречавший театр.

— Мама, укрытие! Смотри, все сюда бегут.
— Валя, надо домой...
— Мамочка, далеко, не добежим, мы с сумками. Не бойся. Давай руку.
До взрыва драмтеатра оставалось несколько часов.
Городу было больно. В солнечные дни он особенно ясно видел, как много потерял. Лучи пронизывали не только лепестки роз, они подсвечивали каждую трещину, делали виднее каждый разлом. То ли дело в туман. В туман приходили воспоминания, если повезёт — о мирном времени, еще до прихода в 2014-м украинских военных, до появления такого непонятного разделения на своих и чужих. В туман город нередко разговаривал с морем, делясь сокровенным — надеждой на восстановление своих каменных детей-домов, на то, что за их стенами опять будут счастливы мариупольцы, не бросившие его в самые чёрные дни.

***

Все истории с чего-нибудь да начинаются. Всегда строго одетая, серьёзная Аня жила с мамой и бабушкой, училась, много читала и пока ещё только краем уха слышала о ролевиках. А у ребят, периодически живших в Шире и Гондоре, сражавшихся с мордорской тьмой, была насущная проблема. Им страшно не хватало девушек. Эльфийские принцессы на дороге не валяются. Впрочем, как и более обычные человеческие. А без них что за сказка? Даже счастливого конца не придумаешь — свадьбу играть не с кем. Так и пошли искать случайную знакомую, вдруг согласится хотя бы попробовать? Ну, мало ли? Познакомились поближе и поняли, что нет, такая девушка точно не согласится, хотя Кольцо Всевластия очень пошло бы большим внимательным серым глазам. И Аня поняла — надо шить костюм. И не из-за Кольца Всевластия. Она нашла единомышленников. Но пока говорить об этом не спешила. Опять же — мало ли.

— Жалко будет, если Анечка не захочет с ними дружить. Такие ребятки хорошие, приветливые, вежливые. Второй раз уже приходят, хоть и стесняются. Другие не застали бы сразу, больше и не пошли бы искать. А этим, видно, действительно важное что-то надо.
— Мам, ты ж её знаешь. Как решит, так и будет. А так хочется, чтоб не только книжки свои читала.

Мама и бабушка ещё не знали, что «не только книжки читала» обернётся весёлыми приключениями для Ани и разными треволнениями для старших. Но волноваться волновались — мешать не мешали. И понеслось. Мир фантастический великолепно дополнял институтскую реальность походами и поездками, встречами с другими ролевиками на фестивалях. Маленькая хрупкая Аня для своих друзей оказалась вдруг в чём-то даже старшей. Она легко составляла маршруты, понимала, как проще добраться до места, не забывала про мелочи, которые обязательно надо взять с собой. И про еду тоже, конечно. Даже в сказках герои не отказываются поесть, а уж в жизни-то и подавно. Серьёзное отношение к делу в играх большое подспорье, особенно когда вокруг товарищи, которые в реальности из сильных рыцарей и лучников вдруг мгновенно превращаются в обычных ребят, умных, талантливых, необыкновенно интересных, но всегда считавших, что географию знать необязательно, извозчик довезёт. Вот и работай извозчиком. Ещё и не только своим, на фестиваль-то едет много народу, прибиваются и другие группы, которые тоже хотят маршрут поудобнее, пересадок поменьше. Так и получается, что собиралась билеты пятерым покупать, а в кассу стоит уже с суммой в расчёте на тридцать человек. Но ведь добирались! И играли. И дружили. И да, принцессы рано или поздно замуж выходят.

***

Света и Аня дружили со школьных времён, познакомившись благодаря любви к чтению и фэнтези. Даже узнали друг друга сначала не под своими реальными именами, под никами, ставшими потом чем-то вроде истинного имени.
Выпускалась в Мариуполе детско-юношеская газета «Привет, ребята!», были ещё «Приазовский рабочий», «Пионерская правда», но эти уже серьёзные. В газете «Привет, ребята!» редактором была женщина взрослая, но считавшая, что детям надо давать шанс найти себя, попробовать себя во всём. И она набрала в штат подростков. У неё официально работали ребята двенадцати-шестнадцати лет — корреспондентами, верстальщиками. Они сами делали всё. Это было не просто издание для детей — это была детская газета! И писали дети для детей. И редактору позволили это сделать, скорее всего, потому что это был её авторский проект от «Приазовского рабочего». Под каждой публикацией печатали не только имя и фамилию корреспондента, но и возраст. Иногда ребята оставались в редакции уже после шестнадцати. И прижилась шутка: «Повзрослел — это когда твой возраст перестали указывать под публикациями».

Светина мама подписалась на эту газету. И двенадцатилетняя девочка увидела в прикольном издании колонку «Ищу друзей». На тот момент она была в классе единственным приличным учеником, остальные не вылезали, да и не собирались вылезать, из троек. Дружбе это, понятное дело, не способствовало — сильно умные редко подходят для компаний и быстро становятся изгоями, тем более если одноклассники никакого интереса не вызывают и разговаривать с ними не о чем. А найти друзей хотелось. Деятельная, не привыкшая откладывать в долгий ящик, Света решила: «Что мне мешает написать объявление?» — и написала. И не просто так, а выдумала себе псевдоним. Начинался текст словами: «Я призрак, ищу друзей…» Кто среагирует? Такой же — нет, не призрак. Подросток, как сказала потом сама, уже взрослая, Светлана, «с прибабахом». И ответили — мальчик, девочка и ещё три человека, среди которых оказалась Аня. Света писала безлично — призрак же. И одна из девчонок, Наташа, приняла её за мальчика, мальчику и ответила, пришлось играть роль дальше, не разочаровывать же юную барышню. Картинки рисовали, долго переписывались. Потом пришло время знакомиться в жизни. Девочка пришла нарядная, модная, с накрученными локонами…

— И тут я! Она такая — блин! Потом походила, успокоилась, сказала, что всё равно хочет дружить.

Ведь собеседника удалённого — оказывается, удалённо общались и в те времена — полюбила за ум, юмор, душу. Но да, облом вышел полный. Планы накрылись. Зато потом долго дружили, девочка Наташа стала поэтессой и Светочкиной крёстной!

Встретилась Света и с Аней. Пару раз пообщались — и на какое-то время разошлись. Не было особо времени, Света, склонная постоянно учиться, оканчивала сразу две школы — обычную и художественную, постоянно ездила из своего Левобережья в город и никуда не успевала. А потом приехала на встречу с мальчиком из переписки. А у них уже начиналось движение ролевиков, даже был лидер с ником Прайс, он и взял на себя организационные моменты. Начал собирать костяк. Сначала играли в настолки, в классическую «D and D», потом перешли на городские игры, клуб разрастался. Одно время даже объединились с анимешниками. Команда сформировалась, стали организовывать выездные игры. Аня, конечно, оказалась в этой замечательной компании.

У Светы от ролевого прошлого остались старенькие снимки на плёнку. Это же сейчас настоящие шоу, тогда всё было проще, но не менее весело и интересно. И каждый получившийся кадр радовал — он был единственным и неповторимым…

***

Оксана — взрослая мама двоих детей — попала в компанию ролевиков случайно. Хотя, может быть, и не совсем. Только женщины с такими лучистыми юными глазами способны загореться красивой идеей сразу, прочесть стопки фантастики, увлечься мирами Толкиена, Желязны и Урсулы Ле Гуин. И всё это — едва услышав о том, что есть такие ребята, которые зовут желающих играть с ними, ищут новых друзей.

— Ты представляешь, я не спала ночь, с утра побежала в магазин, купила самую толстую книгу Толкиена. Зачитываюсь фэнтези! Как я раньше об этом не знала??? О ролевиках Оксане рассказала подруга — преподаватель университета, где она и сама раньше работала. А та узнала от Ани, да-да, не удивляйтесь. Люди с активной жизненной позицией — они такие. Раз сама пошла, надо ещё и других привести.

Так складывалась компания людей, ставших постепенно близкими друзьями. И совершенно неважно, кто, где и кем работает, учится, главное, есть друзья, всегда готовые поддержать. Поначалу в игре. Для каждой игры пишут сценарий. По книге, домысливая и фантазируя, приспосабливаясь к местным реалиям, не всегда так уж точно похожим на выдуманный любимым писателем мир. Мариупольцы к играм подходили серьёзно. Для погружения компаний ролевиков в фантастические миры и далёкие исторические эпохи арендовался порой вполне реальный участок леса, разрабатывались правила жизни — пусть и ненадолго, но от их исполнения зависело не только то, насколько весело и интересно пройдёт игра, но и безопасность самих игроков, их благополучие. Недаром такой важной стороной организации игры занимался Мастер.

Впрочем, чаще встречались в Приморском парке, играли на улицах города, устраивали квесты, нередко собирались за настолками. А ещё же камералки! Нет, это не помещение, где изучают свои находки археологи. Это игра в квартире, в нескольких помещениях обычно, которая длится ночь, иногда сутки. Город же легко привыкал к бурной жизни молодёжи и веселился вместе с ней. Случались и абсурдные ситуации.

Перевоплощение на этот раз было полным. Нет, Оксана прекрасно помнила, кто она, и понимала, что бегущий перед ней парень совсем не монстр. Но ведь азарт! Погоня! И тут у неё в руках разлетается револьвер. Пластиковые детали рассыпаются. Остановилась на какие-то секунды — что же теперь делать? Оружия нет больше, догонит — и что? В этот момент увидела полицейского, глядящего с сочувствием на её расстроенное лицо и протягивающего пистолет: — Возьмите мой.

Отыгрывали на улицах даже пьяные разборки. Между прочим, трезвым достоверно изобразить пьяную драку не так просто. Но трезвым же! Полиция терпела и это. Не вмешивалась.

***

С палатками и гитарами ездили под Чугуево — на Чугунок. Там спортзал сняли при школе, побыли, поиграли, перезнакомились. В итоге получали новые приглашения, можно было в Киев поехать, туда звали. Если приглашали ролевики, пускались в путешествие без всяких сомнений и проблем. Точно найдут, куда поселить, точно примут и обогреют. В одну сторону купил билет — обратно и билет купят, и в поезд посадят. Такое доверие друг к другу было. И всегда есть о чём поговорить — фантастические миры затягивали и не отпускали. Ездили ребята обычно командой, хотя можно было участвовать в играх и в качестве самостоятельного игрока. Но вместе веселее же. Шили костюмы, из каждой игры привозили счастливые воспоминания и впечатления. Света описывала происходившее, жалко же, если всё забудется, остальные с удовольствием читали: пиши ещё. Была и Чеширским котом, и дочкой мафии, мафиозного босса. Аня в той игре была няней, она и спасала мафиозного ребёнка. В итоге бандитский род выжил и деятельность бурную продолжил. И в Верону играли, так Ромео и Джульетта стали вампирами. Их же как самоубийц похоронили не на кладбище, а за оградой. В итоге влюблённые перекусали половину Вероны. В игре были две группы — обычные люди, которые ничего не знали, и вампирские роды, которые правили из мрака. Мастера любили лихо закрученные сюжеты, на которые ребята откликались всей душой. Надолго запомнили и невероятную игру по фильму «Звёздная пыль».

В итоге всех приключений даже появилось выражение — «Сначала ты играешь в игру, потом игра начинает играть в тебя». Ты вживаешься в роль, в мир, и жизнь начинает подгонять тебе такие случаи, что уже думаешь — вот это игра… Задаёшь вопрос как персонаж, случайному прохожему, а ответ тебе дают совсем иначе, проясняя то, что волнует в реальной жизни, дарят информацию, которую ты нигде не мог узнать.

Игры научили быстро подстраиваться к ситуации, быстро реагировать и выполнять конкретные задачи. Квест — надо выжить, ты выживаешь. Надо добыть информацию — добываешь. Задание должно быть выполнено. Все навыки потом пригодились.



***

На свадьбе Ани и Димы было больше двадцати человек. Все приглашённые обрадовались, никому и в голову не пришло отказаться. Веселящейся компании не хватало только Толика, а ведь его позвали первым! И не случайно — жениха и невесту познакомил именно он! Парень дружил с обоими, но, как ни странно, по отдельности. Все друзья у них с Димкой были общие, только Аня как-то выпадала постоянно из круга.

Случай исправить ситуацию представился Толику во время пешеходного квеста — в недорогом развлечении участвовали все. Познакомил, и молодые люди сразу заприметили друг друга. Аня даже сказала подружкам, мол, повезло кому-то с мужем. Ей даже в голову не пришло, что столь привлекательный парень не женат. Потом над ней подшучивали — повезло-то, оказывается, как раз ей самой. С того дня осталось трогательное впечатление друг о друге — девушка с косичкой и милыми ушками, парень в кожаной куртке с приятным пушистым воротником и коричневой кожаной сумкой, вещи очень подходили к его худобе. Аня сама потом удивлялась — надо же, обратила внимание на одежду, а раньше никогда не замечала, кто в чём. Бывает же. Дима таким ей и запомнился — пушистым. Не только и не столько из-за воротника, просто на голове была светло-русая копна длинных волос.

Мама с бабушкой были счастливы, слыша в Анечкином голосе тепло, пронизанное искорками солнечного счастья.
Ребята стали встречаться — в приморском городе много привлекательных мест для прогулок, тем для разговоров тоже хватало. Потом поехали вместе в Киев, такой красивый в пору цветения каштанов. Гулять, восхищаться, разговаривать… Через год поездку повторили, но теперь у неё была конкретная цель — покупка обручальных колец. В том же 2010-м и поженились, решили даже не ждать весны. А Толик простыл и не попал на свадьбу! Обидно, конечно, но что тут сделаешь.

***

Мариупольские молодёжные тусовки были разными. Марк и его друзья играли в настолки, в первую очередь в «Мафию», проводили разные мероприятия — квесты, квизы, создали свой клуб, назвав его «Туса» — да просто так, определили суть своего движения. Конечно, активные ролевики не могли пройти мимо, Лена с друзьями «Башни» — одного из самых известных в городе мест встреч молодёжи — была с самого начала. «Турнирная спортивная “Мафия”» — даже звучит заманчиво!

Ребята были вне политики, оставаясь независимыми от влияния западных, в основном американских, друзей, продвигавших свою культуру всеми способами. Практически всё молодёжное в городе было под USAID — Агентством по международному развитию США, всё творческое «прибиралось» под Сороса. А они жили сами по себе, не выясняя отношений, не разговаривая о политике. Георгий, молодой музыкант, друг Марка, проводил свои концерты, устраивал виниловые вечеринки. К сожалению, многие потом из Мариуполя уехали, после войны в городе почти никто из игрового движения не остался. А «Башня» — да, и вправду башня. Настоящая. Водонапорная. Из неё ещё задолго до войны сделали культурный центр с упором на краеведение. Там и выставки проводили, и книжные ярмарки, и коворкинги, и фотоклуб занимался. Такое креативное творческое пространство. Но и мозги промыть не забывали, благо не все мозги легко поддаются.

***

Мариуполь радовался, глядя на свою любимицу Анечку и её друзей. Не удивляйтесь. Ведь не только люди на города смотрят, но и города на нас. И у них появляются свои пристрастия. Камешками и травинками, деревьями и домами тянется город к человеческому теплу, видя, как сияют глаза, рассматривающие барельеф, слыша восторженный рассказ о совершенно необыкновенных телефонных люках, сохранившихся именно здесь, на улицах старого города. Внимание любят все. Неутомимый исследователь-экскурсовод, Аня давно покорила родной город, вошла в его душу. Беспокойная, но такая родная. Да и море запомнило девушку, частенько приходящую то на берег, то на пирс — погулять с любимым, побыть с собой. Поиграть с друзьями. Мечи и стрелы не были оружием, они никого не ранили и не убивали. Игры ролевиков стали частью искусства города, его окрестностей. Ребята собирались на берегу моря, в лесу, приобщали город к сказке, рассказывая ему про походы и крепости, далёкие земли и удивительные народы, знакомя с невероятными мирами, созданными не только писателями, но и ими самими, ведь нельзя жить, всегда разыгрывая чужую историю, её невольно додумываешь и делаешь собственной. Только вот игра не всегда бывает понарошку. И шутки о том, что школу выживания прошли — воду добудут, еду на костре приготовят, вдруг стали несмешными.



***

— Первые дни мы ещё толком ничего не понимали. Сидели с мужем дома, играли в настолки, смотрели фильмы, пока было электричество. Даже к маме пока не ходили — идти рискованно, да и потом она будет волноваться: как дошли и дошли ли вообще. Позвонить-то было нельзя, интернета тоже не было. Есть не хотелось. Потом только поняла, что в первый день войны съела всего половину печеньки. Так что голод нам, в общем-то, не грозил. Никто не думал тогда, что война надолго, невозможно было представить разрушенный город. — Аня и Дима поначалу просто ждали, что всё закончится. — Страшнее всего было полное отсутствие информации. Мы ничего не знали — что происходит, кто где, живы ли друзья. На улицу выходить страшно, но дома сидеть вообще невозможно. К украинским солдатам подходить что-то спрашивать боялись… — Света все эти месяцы была с мамой, в доме в левобережной части Мариуполя.

— Связи не было, а отец остался в посёлке, мы с мамой в городе. Очень боялись за него. Только в середине апреля получили симку «Феникса», дозвонились всего на несколько секунд, но уже было понятно, что жив. Маму выпускать из дома боялся. В подвал мы с ней не спускались, я понимал, если дом разрушится, мы никогда не выберемся из-под завалов, так что оставались в квартире. В одну из ночей снаряд попал в соседний дом, прямо напротив. Расстояние небольшое, ветер в нашу сторону. Я всю ночь каждые пятнадцать минут выглядывал в окно. Как только снайпер не снял — у меня ж очки блестят… — Всеми силами Марк старался уберечь от опасности маму. Уже гораздо позже он нашёл в квартире пулю. Может быть, это память о той ночи.

— Слава богу, мы все были вместе: моя мама, муж, дочь с зятем и двумя детьми, она тогда уже ждала третьего… Нас было семеро, заботились, чтобы дети не почувствовали — хотя бы почувствовали как можно меньше — творящийся ужас, от бомб спасались под одеялом. Я серьёзно. В прямом смысле: дочка отказалась спускаться в подвал, её больше всего заботило, чтобы нормально родился ребёнок, чтобы остались целы и здоровы дети, а там антисанитария. Ложились, накрывались и молились.

***

Утро. Первые выстрелы и взрывы. Но ведь и в 2014-м стреляли. Немножко. Это же не повод работу прогуливать. Аня позвонила начальнице, спросила, что делать. Та уже на работу ехала, оказывается: — Аня, ты подожди пока, доберусь, позвоню. Аллу я предупредила, чтобы она дома оставалась, куда сейчас с Левобережья ехать — далеко, если транспорт встанет, назад не выберется. — Только сразу позвоните, хорошо?

Подождать… А чего именно? Муж на работе, завод вообще прогулы не приветствует, а она как? На работе проще понять, что и как, может, кто-то в курсе происходящего. Часа через два не выдержала, поехала. К счастью, транспорт ещё ходил. Конечно, работать в офисе никто не работал, но зато удалось заполучить свою трудовую. В последний момент — буквально через двадцать минут документы перестали выдавать. Доказывай потом, что да, работала, именно здесь и не один год. А в компе информация. Которую годами собирала. И бог знает, что завтра с тем компом будет. Скачать бы… Проще раскрутить корпус и вынуть жёсткий диск, но сработало советское воспитание — чужое брать нельзя. Это же кража! Стала копировать. Старенький компьютер, испугавшийся к тому же непривычных громких звуков, работал медленно. Скрежетал от усилий, буквально плакал. Сохранить удалось далеко не всё. И тут Аня поняла, что в здании уже никого нет, все разошлись по домам, темнеет, надо и ей ехать. Муж уже был дома. Его история прощания с работой и вовсе детектив напоминает.

У Димы долго не ладилось с поисками работы. И серьёзный, и ответственный, и всё хорошо вроде. Но не получалось. А тут как раз всё сошлось. Друг устроил, в скором времени обещали повышение. Ребята уже и деньги на ремонт крыши откладывать стали. В общем, хочешь рассмешить бога, расскажи ему о своих планах. В тот день всё было практически как всегда. Ждали с напарником груз, стоя возле проходной. Звонок от начальника:

— Вы совсем там ошалели? Почему танки через проходную пропускаете?
— Какие танки? Нет тут ничего, мы на проходной стоим!
— Ничего не знаю! В интернете показывают, как на территорию завода танки заезжают. Не пропускайте никого!
В этот момент Дима и Толя поняли, что надо скорее уезжать — сейчас танков нет, а через минуту будут. А они даже не охрана, их дело — правильно документы оформить и грузы проверить.
— Тебе есть, что забирать?
— Нет, даже накопить ничего не успел.
— Быстрее в машину, подброшу тебя домой.
Дима очень любил их с Аней дом. Купеческий особнячок — звучит, конечно, громко, на самом деле, три комнаты и кухня. Их улица вся такая — небольшие приветливые дома, старая часть города с живущей в ней историей. До всего можно дойти пешком, центр рядом, а свернул к себе — сразу тихо и спокойно, садики, зелень. Ни он сам, ни Анечка не требовали от жизни слишком много: любимые книги, друзья, выезды в лес, настольные игры по вечерам, краеведение, сначала увлечение, потом практически профессия. Пусть этим не заработаешь, зато никогда не будешь скучать — каждый день приносит новые находки.
Они не надоедали друг другу — общие интересы, похожие вкусы не позволяли совместной жизни стать пресной. В доме постепенно появлялись любимые мелочи, он всё больше наполнялся жизнью и спокойным счастьем хозяев. Казалось, даже война не сумеет разрушить их уютный мирок.

***

До войны не раз возникал вопрос — может, уехать? Не везёт с работой, а без денег всё же жить невозможно, одна зарплата — это как-то малоутешительно. Но ведь в Мариуполе дом. И сам большой город — родной дом! Аня не раз повторяла:
— Не понимаю, как можно уехать из Мариуполя! Здесь же море…
Впрочем, они все это не понимали — и сам Димка, и их друзья. Да, пророчат экологическую катастрофу городу из-за завода, но не сейчас же. Так и жили.

Конечно, об отъезде думали не только из-за работы, в другом городе, тем более в другой стране тоже непонятно, как сложится и сложится ли. Было и другое. О чём предпочитали не говорить, но не получалось не думать. Это была политика. Аня с Димой не лезли ни в партии, ни в митинги с референдумами. Но есть ещё друзья и знакомые, а молодые краеведы знали в городе очень многих. С 2014 изменилась даже сама атмосфера…

***

Мариуполю, наблюдавшему за жизнью людей — то с симпатией, сочувствием, любовью, то с гневом и недоумением, иногда хотелось не просто поговорить с морем, а попросить: — Морюшко, милое, смой грязь с моих улиц. Я устал смотреть на то, что творят эти пришлые. Веками я растил своих жителей в любви, а теперь над ними издеваются. Вчера снова забрали старого Журналиста. Ему же за семьдесят, а они схватили и допрашивали несколько часов. И ведь это ещё самое безобидное. Ты просто не представляешь, что творится в школьном тире, в аэропорту. Это же не люди. Ребятишки мои когда играют, взрослые уже, и то орками быть не хотят, даже недолго, а тут в жизни по-настоящему орками стали и даже не замечают. Армия вроде защищать должна, а эти хуже оккупантов.

— Я бы помогло, ты же знаешь, но не могу из берегов выйти, всех смоет тогда — своих и чужих. Ты рассказывай, если тебе так легче, давай я тебя по набережной поглажу… Больше не могу ничего… — Спасибо тебе, родное, с тобой всё переживать легче. Но как же жалко людей, за что им такое.

***

Когда появились первые признаки надвигающегося несчастья? Азовское море, всегда с удовольствием слушавшее и русскую, и украинскую речь, и понятную любому, кто вырос на побережье, колоритную смесь родственных славянских языков, хорошо запомнило вечерний разговор двух подружек на пирсе:
— Да я привыкла уже, что и телек на украинском, и документы все. Работать надо, так что осваиваю, заодно и переводчиком пользоваться научилась. Говорить пока сложновато, сначала про себя на русском произнесу, потом переведу, потом вслух на украинском. А дома у нас он так и не прижился, как говорили на русском, так и говорим.
— Я тоже так — писать куда ни шло, говорить почти не могу. Хотя ездила к подружке под Тернополь, мы с ней ещё в педагогическом познакомились, в Бердянске, так и ничего, быстро заговорила. Они на украинском — и я на украинском. Это же село, да ещё старинное, там и чумацкие могилы сохранились до сих пор. Целая история с этой поездкой. Я в гости шесть лет, наверное, собиралась. Она всё звала — приезжай, и накормим, и поживёшь у нас, хоть поговорим, когда спешить никуда не надо.

— Как ты решилась? Там добираться… Поезд, автобус, маршрутка… Так ещё и к русским так относятся: понаехали тут, языка не понимаете! Говорят, в кафе даже могут заказ не принять.

— Я в поезде когда ехала — мы уже подъезжали к тем местам поближе — оказалась в вагоне с мамой с детьми. Они о чём-то спросили, а у меня в голове будто переключилось что-то — я им ответила на мове. А приехала — там обычные сельские жители. У них всё по порядку — козы, куры, работа, семья, дети. В первом классе у них тогда уже всего десяток ребят учился, но ничего, свои же все. Все приветливые, подружка смеялась надо мной — что, мол, пулемёт в кустах ждала? Пойдём, покажу. Заводит в сарай, а там две коровы стоят. Вот, говорит, мои пулемёты. А вот патроны — сено намотанное. Куда ни зайдёшь, все здороваются, улыбаются, нормальные, обычные селянские люди, которые гостям рады, ещё ж и истории новые послушать можно. Представляешь, пришла к подружке в класс, она же учительница, четвероклашки первым делом расспрашивать: высотки у вас там есть? — Есть одна, четырнадцать этажей. Так для них это было целым событием.

— Да понимаю я, что обычным людям ругаться из-за языка незачем. Понимают все друг друга — и ладно, отлично. Кому интересна политика.

— Самое-то интересное, что я вернулась, и тумблер обратно переключился — хоп, снова по-русски говорю…

***

Потихоньку на людей начали давить: надо говорить на украинском. Устраиваешься в магазин на работу — будь добр. Нет, конечно, если что-то скажешь на родном русском, никто тебя не убьёт. Но напряжение нарастало. У многих в городе было ощущение, что делается это специально: надо посеять вражду, естественное для властей поведение, выгодно им, чтобы Донбасс со Львовом в контрах были. Вот и докатилась до Донбасса волна украинизации. В первую очередь русский ограничили в социальной сфере: медицинские услуги, культура, появились украинские классы. Потихоньку, исподволь — но давили, давили и давили. А Донбасс сопротивлялся:
— У меня папа с мамой по-русски говорили, а я что? Почему я не могу говорить на родном языке? Я на нём вырос! Почему я должен говорить на украинском?

— Я хочу, чтобы были два языка! Я оба люблю!

— Сделайте русский вторым государственным, во всех культурных странах, если население говорит на двух-трёх языках, то они государственные. В чём проблема? Неужели так сложно?

Да нет, конечно, не сложно. Только зачем? Лучше людей столкнуть лбами, от искр посыпавшихся поджечь фитилёк войны, пусть сначала тоненький, как хвостик у новорождённого крысёнка, зато потом подрастёт, будет большим — ударит война своим взрослым крысиным хвостом и сметёт полгорода, а вторую половину подожжёт...

***

Впрочем, едва ли не большее неприятие, непонимание вызвало появление украинской церкви. Всю жизнь была Русская православная церковь, в храмах молились, в них приводили детей, всё было понятно. А тут вдруг «Отче наш» на украинском. Оторопь берёт.

— Строят украинскую церковь.
— В смысле?
— Будет Украинский патриархат. А что? Будут «Отче наш» на мове читать.
— Офигеть… Как это?
— Вот так. Я и сама не хочу об этом думать.
Думать или нет, но случилось. И опять вопрос — кому понадобилось? Зачем? Всё с ног на голову. Подумали и решили — деньги, чего уж тут. Через некоторое время вспомнилось — «Кому война, кому мать родна».

***

В 2014-м городу досталось, конечно, но не сильно. Мариуполь хорошо помнил Великую Отечественную, пережил тогда оккупацию, так что несколько выстрелов и автоматных очередей не впечатлили. Больше испугался за молодёжь, вышедшую на митинг. Если даже не схватят сейчас, то ведь неизвестно ещё, не расскажет ли кто о них потом, не предадут ли. «Вот что он стоит? Юный совсем, его бы революционеры — в любое время и в любой стране — за своего приняли. Только что от донецких ополченцев вернулся. Взрослые шахтёры пожалели мальчишку — и пользы не принесёшь, и погибнешь, а нам потом как? Так он здесь приключений нашёл — референдум, митинг. Того и гляди, баррикады строить пойдёт». Так ворчал про себя старый город, похожий на дедушку, втайне гордящегося своим внуком. Оксана на референдум ходила вместе с семьёй. Муж очень ждал русских… И людей на тех выборах было море, само Азовское малость завидовало такому приливу. Потом украинцы сказали, что набрался очень маленький процент…

На паре домов остались следы от попавших в стены очередей. Ну что ж, жизнь бывает и такой.

***

Мариупольский аэропорт был не таким большим и современным, как в Донецке, но самолёты летали, так что аппаратуры и оборудования было много. В первые же дни прекращения работы он был разграблен — украинские солдаты быстро сориентировались и вывезли всё, что можно. Марк потерял работу, он занимался электрикой. В первый момент была мысль спасти хоть что-то, не верилось ещё, что военный, по сути, режим надолго. Не удалось.

А потом… аресты, пытки, пропавшие люди, о которых больше никто ничего не слышал. Вернувшиеся после тюрьмы ничего не рассказывали. Про аэропорт ходили страшные слухи: в нём появилась вдруг библиотека, книгами в которой были люди, их читали палачи…

Марку и его другу повезло. Ребята попали на фотографии митинга, было понятно, на чьей стороне. Но то ли их не узнали, то ли были более привлекательные цели, СБУ они оказались неинтересны. Появилась и новая работа, в порту. Жизнь, практически проходящая теперь на любимом море, вошла в колею.

Юный ополченец, похожий на Овода из романа Войнич, стал взрослым, преподавал в университете. Как ни странно, на него никто не донёс, хорошие люди оказались вокруг. Идеалы молодой человек сохранил.

***

— Аркадий приехал, говорит, надо срочно родительскую квартиру продавать, а то слухи ходят, будто Россия на Украину наступать будет. Что они там в своей Западной Украине придумывают, совсем бред какой-то. Кому оно надо.

— Да если и будет кто на кого наступать, то Украина. У отца в посёлке очень неспокойно, света нет, связи толком нет. Опять сидит с ружьём, ждёт — нацики диверсионные группы постоянно засылают, готовятся. Спасибо, они в низине, а рядом деревню всю уничтожили уже, ничего целого не осталось.

«Азов» организовал для жителей Мариуполя занятия по оказанию первой помощи. Аркадий звал Марка — пойдём вместе, но тот так и не пошёл. А когда через пару дней позвонил другу, оказалось, что тот уехал уже.

— Да не могу я, у меня ощущение, что всё кровью залито, сны ещё такие страшные снятся. Может, тоже уедешь?
— Да что ты придумываешь, ты чего мнительный такой? И куда я поеду? Родители же: мама со мной в городе, отец в посёлке. Это кажется, что близко, всего тридцать километров, а сейчас и не соберёшь всех вместе. Мы уж лучше дома. Ничего не случится. Всё нормально будет.

В воздухе уже ощутимо пахло озоном. Хотя какие грозы в начале февраля.

***

— Так странно, то смотрите, не опоздайте даже на минуту, то говорит сегодня: «Завтра на работу не приходите, сидите дома». И никаких объяснений, ничего больше не сказал.
— Ты о ком это?
— Да директор наш.
Света работала на тот момент в школе. Вечером она вышла на крыльцо своего дома и услышала первые взрывы. «Бабах, бабах, ещё раз! Вжжжж… Бабах!» Начала снимать, хотя ничего видно не было. На салют не похоже, звуки совершенно другие… Подумалось: «Понятно, какая-то заварушка». Так и в 2014-м постреливали. Знакомый из Киева сказал, что стрельба надолго, все совсем небезобидно, готовьтесь, но в это не верилось. Восприняли как шутку. Но потом всё пошло по нарастающей. Поначалу, пока стреляли только на окраинах, Светлана решила, что надо срочно снимать наличку. При ней в пункте выдачи стали вывозить банкоматы: «Опаньки… И что же у нас происходит?» — Сначала решила, что приехали инкассаторы — заправлять деньги, но тут стало понятно, что грузят и вывозят тяжеленные банкоматы!
— А где мне деньги снять?
— А вы в город идите, в центральный банк, там снимите.
В город… Город вдруг оказался гораздо дальше, чем обычно. На второй день этой странной «заварушки» перестали ходить маршрутки. Ну что же, пошла пешком. А уже ведь и света не было — «рубанули». Отсутствие света в наше время — это оборванная связь с миром, ведь перестают работать телефоны. Света позвонила Ане: — Анют, у вас свет есть?
— Ну да.
— Можно, приду телефон зарядить?
— Приходи, конечно.
Но сначала банкомат. В котором прогнозируемо ничего не было. Те, кто был в курсе, вся верхушка, о себе, любимых, уже позаботились. В городе ходили слухи, что даже Ахметов приезжал на «Азовсталь», походил с грустью по заводу, посмотрел, но уехал и ничего никому не сказал. Зачем предупреждать — потом сюрприз будет.

***

Оксана ехала на работу утром к семи — детский садик открывается рано. Позвонила дочка:
— Мам, ты, наверное, на работу едешь? Ничего не знаешь?
Один за другим посыпались вопросы от родителей малышей:
— А нам детей приводить? Что делать?
— Да, конечно, приводите. Я еду на работу.
А там все уже сидят, собравшись вместе возле заведующей.
— По домам. Сегодня работать не будем.
Никто не думал, что война может быть в наше время. Ведь все люди цивилизованные.
Потихоньку всё стало исчезать: свет, тепло, вода, газ.
— Мам, у тебя есть какие-то запасы? Хоть на первое время?
Запасы были. А молодёжь ничем впрок не запасалась — вышел в магазин в любое время и всё купил. Зять незадолго до этого принёс мешок картошки, поставил на балконе. Когда их квартира сгорела, грустно пошутил: — Зато у нас на балконе целый мешок жареной картошки.

— Как больно видеть мародёров, разграбленные магазины. Даже заходить страшно, всё разбито. Сашенька, я не понимаю, почему так легко и быстро начали грабить?

— Мам, соседка сказала, разбивать стёкла, двери начали солдаты, стараются посеять в городе панику. Обычным людям просто нечего есть, это ж мы к тебе пришли, а мамы не у всех такие запасливые и хозяйственные.

***

Света пришла к Ане, их с Димой дом был в старом центре, но телефон так и не зарядила. У подруги свет пропал буквально через полчаса. «О, началось». Но Аня уже звонила маме, живущей чуть дальше, в Новосёлке:
— Мам, у тебя свет есть?
— Есть. Дочь, у вас что, электричество выключили?
— Кажется, уже да. Можно к тебе Света придёт? Ей телефон надо зарядить.
— Да конечно, пускай приходит.
Света, боясь остаться без связи, быстрее пошла. Благо и пешком недалеко. «Если телефон накроется, я без связи, надо зарядить».
Просто ещё не знали, что впереди восемь месяцев без электричества. И первые три — без связи и информации. Да и потом не то чтобы сразу всё вернулось.
Переночевала у Аниной мамы, но телефон полностью не зарядила, в этом районе уже тоже пропал свет. «Капец…» Город накрывала война. Света из всей компании столкнулась с ней первая — в районе их посёлка уже грохотало и стреляли, здесь же, в центре, народ ещё не понимал, что происходит. Ходили все расслабленно, а в других районах уже искали, где взять воды, мародёры начали вскрывать и бить магазины. Сеть «Сiльпо» попросту сожгли. Если других хозяев погромили и ушли, то здесь уничтожили полностью. Видимо, принадлежали эти магазины кому-то неугодному.
Так началась жизнь среди выстрелов. Как-то Светлана с мамой и соседями стала считать — выстрел раздавался каждые три минуты.


***

Ещё до начала боевых действий в городе говорили разное. Постоянно шла какая-то возня. Мариуполь прислушивался и качал головой: «Мэр сбежал. То всё ремонты, строил. А тут — сбежал. Дипломатам сказали вывозить своих детей… Ну что ж, пускай вывозят, обычных людей, которых большинство, это совершенно не касается. — Бизнес сворачивается, выезжают крупные компании… — Да и ладно. Много ли у нас богатых? Средний достаток — и тот далеко не у всех. Пускай бизнесмены уезжают, что мне с того? Мои родные дети все со мной». Потом снова: уезжают в сторону Луганска, те, кому есть куда. Кому есть что вывозить.

Свете вывозить было некого и нечего. Родителей? Старики не уезжают далеко от кладбищ, где похоронены близкие, — могилки бесхозными и неубранными бросать нельзя. Тем более официальной информации не было, власти заявлений не делали. Глава города молчал. А слухи, так они слухи и есть, «одна бабка сказала» вовсе не повод срываться с места и уезжать в неизвестность.

Потом, когда Мариуполь уже лежал разбитым и искалеченным, мэр города заговорил. О своих героических подвигах. Чем поверг жителей в шок. Тех жителей, которых называл бомжами и алкашами, утверждая, что в городе никого нормального не осталось, с ним можно делать всё, что угодно. Раскатывайте, жалеть некого. И ведь раскатывали, не жалели. Оставшиеся жители превратились в предателей для тех, кто уехал. Не подумайте, не для тех, кто спасал детей, вывозил семьи из-под бомбёжек. Нет, для тех, кто сбежал молча, пока другие не опомнились, для тех, кто вывез имущество и деньги, иногда при этом бросив лежачих стариков…

— Ты не представляешь, как мы скучаем по Мариуполю! Это же наш родной город! Украинский! Мы обязательно заберём его назад. Пока он русским принадлежит, мы даже вернуться не можем! Как вы могли сдать его без боя? Вы же нас всех предали!

— А мы, по-твоему, должны были под танки лечь? А под чьи, не подскажешь? Такая родная украинская армия совершенно не стеснялась стрелять в мирных жителей, которых вроде бы защищать должна была. — Не хочу ничего слышать! Вы предатели! Вы впустили оккупантов в наш город.

Ещё вчера это была одна семья… Дети, родители, кумовья…

***

Марк так и не успел снять наличку. Впрочем, зарплату ещё не дали, решил — ладно, потом. Всё это долго не продлится, хотя и за три дня не закончится. Неделя? Слишком оптимистично. Умножаем на три — это уже больше похоже на правду. Как говорит Аня, пессимист или не разочарован, или приятно удивлён. Ну что же, побудем пессимистами.

Уже шли бои на восточном направлении Мариуполя. В центре ходили слухи, что город будут потихоньку брать.

— Петля затягивается, перешеек свободы всё сужается.

— Впечатление, что мы в кино попали — обходят, в кольцо берут. Сейчас командир план нарисует на карте — и всё.

— Да тихо пока же, вроде и не происходит ничего. Магазины только цены задрали — уже втридорога продукты продают.

Когда в первый день боевых действий отпустили с работы — в порт уже не пускали, там были военные, Марк позвонил маме: сходи за водой и в аптеку за лекарствами. Но уже было поздно, в аптеку не успели и лекарствами не запаслись. Магазины, ещё не разгромленные, но уже полупустые…

Тревожное спокойствие продлилось недолго. В центре первые прилёты по зданиям начались с девятиэтажек возле остановки «Кировский микрорайон». У Марка там жила знакомая, так в соседний с ней дом прилетело. Расстояние в две остановки в этом случае ощущается как очень маленькое. Марк просил маму не выходить из дома — от греха подальше.

Чем чаще попадают при обстрелах по вышкам, тем хуже со связью. Постепенно она истончается, в квартире есть только в одном уголочке, и всё же с друзьями молодой человек постоянно переписывался в чате, поэтому поначалу знал, в каком районе что происходит. Да, решение сидеть дома и вправду самое правильное, как руководитель игрового движения писал всем — выходите как можно меньше, не высовывайтесь на улицу, сидите по домам. Политические взгляды у всех разные, были и проукраински настроенные ребята. Пишут: «Там есть центр, надо людям помогать, там волонтёры нужны». Таких сразу блокировал, чтобы они ссылки всякие в общий чат не бросали, понимая — провокация. Постепенно из чата начинают пропадать люди — был человек, писал — и нет. Ну, мало ли, в группе это не чувствуется, народу же много. Но тут было понятно — света нет, телефоны разряжаются, связи нет, люди отваливаются. Общались через Телеграм, Инстаграм, лучше всего принимал Ватсап. Как ни странно, одной из последних Марк попытался дозвониться начальнице: в довоенной жизни они друг друга недолюбливали, а тут — могли хоть как-то общаться и созванивались, ко всем знакомым появилась симпатия, за всех беспокоился. В последний момент успел связаться с папой — сказать, что всё нормально. На следующий день связь оборвалась.

В девятиэтажках отсутствие света воспринималось очень тяжело. Пока он ещё горел, сохранялось хоть какое-то ощущение безопасности. Когда же окончательно выключился телефон, оказалось, не надо ничего — ни газа, ни света. Нужны только информация и связь.

***

Тактика выжженной земли… Только бы город не достался русским.

— Великая Отечественная, оккупация. Ну да, фашисты. Людей согнали, ставни заколотили и заживо сожгли. Но там ты понимал, что вот он — враг. Он пришёл на твою землю, он говорит по-немецки, он твой враг. Ты понимал, где враг, а где нет. А тут… Славяне, братья, мы всю жизнь были одним народом!
— Так ведь украинская армия не на чужую землю пришла. Они же на Украине были, со своим народом вроде как.
— Вот и пойми, кто там враг. Хотя мы быстро разобрались. До сих пор многие, кто выехал заранее или в самом начале из города, кричат, что азовцы, батальон «Азов», — это настоящие герои, они, видите ли, стояли до последнего. А что они творили? Как они над стариками издевались?! Нацисты! А про нас говорят: «Это русские их там зомбируют, они поддались…»
— Вспомни, давно ведь уже Юлька (Юлия Тимошенко — автор) говорила, что надо Донбасс обнести колючей проволокой и всех там сжечь. Это они и пытались провернуть. Так просто всё…

***

Мариуполь, несмотря на разрушения, шок от бомбёжек, танков, жестокости, вдруг понял, когда вошла Россия, что стало легче на сердце. Можно было снова спокойно говорить по-русски. Это не означало, что у жителей воюющего города проснулась ненависть к украинскому — нет, прекрасные песни нравились, как и прежде, но родной язык всегда ближе, он не в голове, не в памяти, он в сердце. А сердце у мариупольцев всегда говорило по-русски, как бы строго ни запрещали:

— Я буду говорить на нём всегда, пока помру. Ну не родились мы на украинском… Я его люблю, но не настолько, чтобы правительство мне его пихало, что я прям обязана на нём общаться. Война, ужас, а на душе легче.
Мова — почти иностранный…

***

Сны стали для Светы единственным светлым проблеском — действительность не радовала ничем. В снах были лес, друзья, игры, ребята смеялись, радовались друг другу и воплощали в жизнь, пусть и совсем не надолго, свои волшебные миры. Просыпаясь, Света снова чувствовала холод. Не было воды — иногда даже попить, не то что помыть руки и умыться. Не хватало продуктов, очень хотелось сладкого. И раз за разом приходила мысль: «Зачем я проснулась? Я хочу заснуть и больше не просыпаться». Но слабость и жалость к себе отступали, стоило вспомнить — мама, отец, нужны дрова, иначе ничего не приготовить, нечего будет есть, а если не пойдёт за ними она, то кто пойдёт? Значит — вставай, иди ищи.

Большое сердце Мариуполя саднило. Как и чем он может им всем помочь? Голодным людям, убитым снарядами деревьям… Столько лет они росли, радуя горожан тенью в жаркие дни, защищая от ветра холодными осенними и зимними днями. Теперь они тоже помогали: срезанные осколками ветви и стволы становились топливом. Городу порой казалось, что ещё немного и он превратится в пустыню, исчезнет, останутся лишь стонущие людским горем развалины. Но люди боролись, они не хотели умирать, они жили надеждой, молились в храмах и на улицах, у себя в домах, прося защиты у Бога. И помогая друг другу. В какой-то момент приморский город понял — он тоже живёт их надеждой, их будущим. Надо выстоять.

А мариупольцы выживали. Готовили на кострах, раздобывали газовые баллоны, оборудовали подвалы, раз уж жизнь в домах стала невозможной.

Люди есть люди. Разожгли огонь, поставили вариться кашу. Спрятали свой костерок от ветра, чтоб беды не наделать. Кто-то вспоминал пионерское прошлое с кострами в летнем лагере, кто-то, как Света и её друзья — опыт ролевиков и походы в лес. Но то был мирный опыт, а тут обстрел.

— Быстрее в подвал! Стреляют же!
— Ма, а каша???
— Докипит!

Света бросила крышку на кастрюлю, спряталась. Огонь ветер всё же задул, но на углях каша дошла, получилось, как в печке. Ну, хоть было что поесть, когда обстрел притих.
А жили теперь да, в подвале. Когда посёлок стали обходить наши военные, они очень удивились — первый такой обустроенный подвал. Как раз перед войной отец решил дом перестраивать, потому что старые стены начали потихоньку ветшать. Кухню построили, стены укрепили. А внутри ещё даже обои поклеены не были — кирпич. А что? Модно, стиль лофт. И потолок соответствует — балки, дранка. Зато в подвале печка сложена, на ней в итоге и готовили, чайник грели. И туалет оборудован, даже с умывальником. И лежанки из досок сделали. Только никак этот замечательный подвальчик не был рассчитан на восемь человек. Света приходила в него только тогда, когда сильно стреляли, чтобы мама меньше переживала. И кота с собой приносила. За пазухой. Мама боится за дочку, а та кота ловит — у людей кошки и собаки сгорали вместе с квартирами. Света без кота в подвал не спускалась. Если стреляли где-то подальше, не по их посёлку, спала наверху, пусть там холодно, но свободно. Внизу жили мама с папой, кум, его сын с женой и двумя детьми…

***

24 февраля 2022 года Марку документы на работе не отдали: зачем, через несколько дней всё закончится, и вернёмся, толку трудовую книжку забирать. Что ж, вернёмся, значит, вернёмся. С этим и разошлись по домам.

Начало марта. Постоянная стрельба, взрывы, бои, не пойми что. Марк выглянул в окно, ставшее единственным доступным телевизором. По улице постоянно, несмотря на опасность, двигались люди. Все что-то тащили — продукты и не продукты. Через пару дней они с мамой решили выйти. Нужны были лекарства, непонятно же, что дальше, надо запастись. Состояние полнейшей неразберихи.
Магазины, аптеки были уже взломаны. Грабежи всё ещё продолжались, летели стёкла. Электричества нет, сигнализация не работает, да и кто поедет спасать магазины в такой обстановке. Показалось, что есть полиция, но странная какая-то — люди в форме, но бородатые, а много ли в полиции бородатых? Потом уже узнали, что запасались, вскрывая магазины, солдаты, они вытягивали всё, что им надо. И из аптек, как иначе. Потом уже мирные, которым тоже были нужны продукты и лекарства. Постепенно приходило понимание, что кошмар может быть надолго, вообще неизвестно, насколько затянется. Солдаты и сами, когда раскурочивали магазины, говорили людям: берите, через неделю у вас тут жрать будет нечего. Это ещё были украинские солдаты.
— Мам, я ж говорю, «Азов» — это фашисты. А украинские солдаты… Их, конечно, тоже на озверине держат, но там разные люди, потому и разное поведение. Там тоже заложники ситуации. Потому и поступки разные — и человеческие, и нечеловеческие с их стороны.

— Да и наши же мариупольцы среди них… На передовой теперь оказались.
Пока решились выйти на улицу, в магазинах ничего уже не было. Всё разобрали. Да и сколько пролежат продукты без холодильников? Всё равно испортились бы. Это понимали и хозяева. Владелица небольшого магазинчика возле Драмтеатра сориентировалась быстро: организовала людей — вот вам корзинки, разбирайте продукты, кому что надо. Лишь бы не громили. Другие просто запирали двери, у складов тоже. В центре ситуация была ещё ничего, а там, где бои были долго, люди голодали. За запертыми дверями пропадали оттаявшие продукты… Такую же историю рассказывали про аптеку. Фармацевт раздавала лекарства, но приехали военные и разогнали людей, забрали себе, что им требовалось. Украинские военные — к приходу наших всё уже было разграблено.
Потом уже пришло осознание, что надо было запасаться, в первые дни стеснялись — как же можно пойти и взять? Зря. У соседей в итоге тоже не хватало лекарств, так хоть поменялись бы. Но даже продукты и медикаменты — не главное. Вода. У кого не было запасов, ходили за ней под обстрелами. Многие погибли возле насосной — военные стреляли там по людям. Это только в мультике после озверина мыши смешные…
В тот раз Марк и его мама быстро поняли, что запастись ни водой, ни медикаментами не удастся, но была ещё одна важная цель — дозвониться отцу. Кто-то сказал, что в центре остались места, где пробивается связь. Пошли туда. Ещё не было настоящих боёв, но взрывы, непонятные хлопки, стрельба — приходилось периодически прятаться по подъездам. Добрались до Халабуды, там тоже был молодёжный центр. Оказалось, на крыше стоят миномёты. Куда и по кому стреляют, непонятно, зато сразу ясно — ответка прилетит по гражданским зданиям, других там нет. Мало этого, для надёжности миномётчики прикрылись дополнительными гражданскими, организовав рядом пункт раздачи гуманитарки. Где они вообще её взяли? Раздавали продукты, поставив людей живым щитом. Такая же история была с заводом «Октябрь»: оттуда тоже велись обстрелы, а рядом остался целый магазинчик с продуктами. Толпа людей, а на заводе танки. Потом уже дошло, насколько неслучайно лавочка уцелела.

Около церкви Марк встретил Георгия, удалось обменяться адресами. Впервые с горечью подумал, что современные они слишком — знают телеграм, в лучшем случае телефон, а где человек живёт, даже не приходит в голову спросить.

— Теперь не потеряемся, координаты есть.
— Приходи, если что. Чем смогу, помогу.

В тот момент видеть кого-то знакомого дорогого стоило. Дорого очень для души.
Дозвониться не получилось и из центра. Представьте, стоят человек пятьдесят с телефонами, ловят отголоски связи. А разговаривают один-два, на большее вышки не хватает. Поговорил человек, может дозвониться другой. Что уж тут.

Зато на обратном пути едва не попали в серьёзные неприятности. Возле всё той же Халабуды стоял мужик непонятно под чем, скорее всего, пьяный. В жёлто-блакитных трусах и с автоматом. На улице минус, а ему, видать, нормально было. Повёл нехорошо мутным взглядом, но не докопался, к счастью. Марк тоже его трогать не стал — мама же. Хорошо, что был не один — мог ведь там и остаться. Встречи того запомнившегося дня на этом не закончились. Пока шли домой, увидели парня с тележкой. Спросили, откуда он. Оказалось, из другой части города, а на тележке — всё, что смог спасти из своего сгоревшего дома. Это уже были прилёты по многоэтажкам. Району Марка это всё ещё только предстояло.

***

По ночам Мариуполь замирал. Трудно сказать, что город наблюдал страшную картину — фонари не горели, видно толком ничего не было. Но свет габаритных огней позволял понять: во двор заезжает «Град», отстреливается и уезжает. С «Азовстали» на «Азовсталь». Минут через сорок возвращается, встаёт неподалёку, но уже в новом месте. Отстреливается и уезжает. Снова — с «Азовстали» на «Азовсталь». И крутится карусель — вовсе не детская — всю ночь. Поначалу ответки не было. Однако по всей видимости, те, кто стрелял, знали, что делали — допекли. Однажды ответка прилетела, но попала не по машинам. По дому.

Да и сами «Грады» стояли настолько близко к домам… Первый дом от них и загорелся. Да и стреляли не просто так — чем-то легко воспламеняющимся. Потушить-то нечем: воды нет, пожарных тоже нет. Хорошо, хоть люди, кто поумнее, разбирая магазины, додумались прихватить с собой огнетушители. Но на всех их не хватило. Теперь дома просто выгорали. Тем более приходили военные и поджигали — целенаправленно. Стреляли какими-то зажигательными боеприпасами. Дом, где жил Марк с мамой, тоже подожгли, но жители заметили это вовремя, скоординировались и — дай бог здоровья тем, кто тащил огнетушители — погасили пламя.
Очень часто люди не успевали сообразить, что делать. Открывали занимающиеся пламенем квартиры, поступал кислород и горел уже весь подъезд, потом и весь дом. Сосед Марка встал на пороге горящей квартиры:

— Не пущу никого, пусть горит. Надо думать о доме, а не об одной хате.

Так и уцелели. Другие дома полыхали, как в аду. Марк открыл окно — вокруг горели девятиэтажки. Всего метрах в тридцати. Люди выпрыгивали из окон, разбивались. Помощи ждать было неоткуда. 8 марта — первый весенний праздник. Прилетело во двор. Землёй засыпало несколько машин, бетонная плита буквально птицей перепорхнула с одного конца двора на другой. Бетонная крошка, осколки, земля — люди пошли убирать.

«Глупенькие мои, опасно же. Не до порядка». Но как естественно попытаться его навести! Город плакал, от чего стёкла блестели ещё ярче.

***

После прилёта в школу в квартире Марка вылетели окна. Пластиковые рамы порвало. В зале рамы были старые, деревянные. Гардины задержали полёт осколков, никого не поранило. А ведь от сыплющегося повсюду стекла было очень много травм. Всё, окон в квартире больше не было. Некоторые специально открывали окна, тогда их не разбивало взрывной волной, но холодно же, при минусовой температуре и отсутствии отопления слишком большая роскошь держать всё настежь. Пришлось забивать. Чем попало. Сначала крагисом и пенопластовыми панелями. Были дома. Но при следующем прилёте снова всё выбило. Оказалось, самое надёжное — это подушки. Им не страшна вибрация. В квартире стало темно.

***

Запасы у Марка дома кое-какие были, в том числе растительного масла, так что получилось сделать для мамы подобие плиты при отсутствии электричества и газа. Готовила теперь женщина на лампадках… Но как же сложно усидеть дома!
— Марк, я пойду сегодня с соседями вместе обед готовить во двор, они там удобно всё устроили, да и поговорить хочется. День тихий вроде.
— Мам, может, лучше не рисковать?
— Да не могу уже больше дома сидеть, как ты не понимаешь! Кажется, сто лет не видела никого. Я же с того похода за симкой «Феникса» и не выходила ни разу.
— Иди. Если что, сразу беги домой.
Обстрел начался, как всегда, внезапно. Сирен и предупреждений жителям, что надо прятаться, не было. Да и как предупредишь? Ни электричества, ни связи. Марк побежал на улицу, соседи попытались остановить у двери подъезда.
— Куда ты? Обстрел! С ума сошёл?
Да, почти сошёл. Там мама!
А женщина пыталась закончить готовку… Слава богу, успел, увёл. Больше на улицу готовить не пускал.
Всё горит, всё в дыму. В подвал не спускались. Зачем? Марк услышал от знакомых, что в подвалы с людьми отступающие украинцы бросали гранаты. Недоверия к таким слухам не было, чего-то такого и ожидал. Понимал и другое — в случае серьёзного прилёта их дом схлопнется, как карточный домик. Подвал не спасёт. Впрочем, как и сидение на восьмом этаже. Одноклассница жила в соседнем доме. И успела выехать за день до прилёта, её подъезд был просто завален, военные потом сказали, погибло очень много людей. Ей повезло. Уже позже знакомая рассказала Марку, как возле них украинский солдат забыл рацию. И они долго ещё слушали разговоры, прозвучал и приказ поджигать дома, прежде чем их оставить.
Спали одетыми, только что сапоги рядом с кроватями ставили, чтобы сразу обуться и побежать. Как ни берегли батарейки в фонариках, они начали садиться. Люди из других районов советовали снимать с машин аккумуляторы, ведь от посечённых осколками автомобилей с пробитыми шинами нет никакого толку. Все дистанционки в доме были вскрыты.
Украинских военных видели мало. Зачем им выходить, если в домах благоустроены точки. Соседка подошла к ним спросить, можно ли пройти, так её матом обложили. Обидно. А потом несколько дней под окнами стояли танки. Постоянная стрельба. Российские военные зашли двадцатого или двадцать первого — им обрадовались: свои, дождались! А солдатики искали снайперов, которых оказалось очень много.

***

Марку не сиделось. Отсутствие информации, хотя бы подобия понимания, что же происходит в городе, убивало. Пошли с мамой в соседний район — проведать её квартиру. Оказалось, уже две недели назад выбило взрывной волной окна и двери. Идут бои, но окна-то надо забить. Потом ещё и с соседкой подзадержались — надо же обменяться: что у нас, что у вас. А тогда уже комендантский час был — на обратном пути солдатики тормознули, но пропустили.

— Надо же, тут бои, а рядом почти спокойно уже.

— Ты лучше на ребят посмотри из ДНР: худенькие, в очечках, с мосинками, будто с той войны. Хоть бы выжили мальчики…

Стало спокойнее. Веселее, что ли. Хотя весёлость такая себе какая-то, нервная. Потом понял — не совсем нормальное состояние было, на адреналине как будто. Марк решил сходить к своей начальнице, проведать. Знал, где живёт, остальных сотрудников адресов у него не было. Женщина ухаживала за неходячим дядей, мало ли, нужна помощь. Там ещё шли бои. Взял еду, консервы. Пошёл. Добрался — всё открыто, а людей нет. Оставил записку — прямо на двери написал, что был, оставил адрес на всякий случай. Боялся, что они в Драмтеатре, он как раз рядом… Наткнулся на мародёров, которые попытались оправдаться, мол, работают тут. Подошёл к солдатам.

— Ребят, вы не видели, где тут люди? А то я зашёл — никого.
— В смысле — зашёл? Там боевые действия идут!!! Как — зашёл?
— Да я пригибался. Окна, мало ли, чтобы не прилетело. Пока писал, пригибался, не выглядываешь же, просто пониже уровня держишься, да и ладно.
Через несколько дней Марк вернулся и узнал, что начальницу с дядей эвакуировали, уехали они. Потом уже сумел дозвониться. Они были ранены, но живы. Уехали. С сердца камень упал.
— Мам, нашёл я Георгия с Кристиной. Стоим, смеёмся: грязные все, чумазые. Как бомжи. А чего как? Сколько уже реально бомжами стали. Мы хоть на индейцев не похожи, а ребята шли, так у них красный загар — от костров. Что же это творится? В одном дворе разговариваем, а в другом людей отстреливают, там больница недалеко, в которой азовцы до сих пор сидят.
Обстановка менялась несколько раз на дню. Долго очень бои шли возле Драмтеатра, там миномётами через дома били. Военные стреляют, ругаются друг на друга, переговариваются. Обидно — с обеих сторон русскоязычные, дурацкая война.

***

В квартире Оксаны выбиты окна. Андрей, муж дочери, смастерил рамы, натянул на них плёнку, попытались закрыть то, что было разбито. На кухне не удалось, там образовался большой холодильник. Есть все вместе ходили в мамину квартиру, благо рядом. Тепла не было и там, но всё же получше. Готовили тоже на семерых. Спасал опыт прошлой — счастливой — жизни. Бабушку, которой было уже под девяносто, — туристической, детей — современной, ролевиков. В кладовке нашли большой котелок, он даже засиял от радости, но так быстро на костре закоптились бока, что никто не успел заметить разбежавшихся солнечных зайчиков.

Приготовить под бомбёжкой еду — решить сложную задачу. Стреляют из самолетов, надо посчитать, сколько снарядов сбросили, прикинуть перерыв и успеть помешать то, что варится, между сбросами. Такая страшная повседневность. Игра…

А детям и вправду было не так страшно, как взрослым. В одиннадцать лет вместо тяжкого наказания — школьных уроков — ходить с отцом за водой и дровами интересно и весело. И наблюдать, как готовят на костре бабушка и мама, тоже здорово. На одном костре готовили вместе с соседями, вместе поддерживали огонь, делились, чем могли, друг с другом. Российские военные, придя в город, открыли для жителей продуктовые склады. Возможно, многих бед удалось бы избежать, сделай это вовремя украинские власти. Оксана с дочкой и зятем со склада несли апельсины, чистую воду и лимонад. Встретили патруль:

— Спиртное на складе взяли? Мы не забираем. Скажите, взяли?
— Нет, только чистую воду…
Шестилетняя Варечка потом как-то очень грустно сказала:
— Брат вам помогал, а я ничего не делала…
И услышала в ответ от бабушки:
— Что ты, милая! Ты же нас всех спасала — ты ходила вокруг и пела песенки!
Оксана всё время молилась. В Великий пост очень хотелось в церковь, но когда шли за водой, прямо перед ними, метрах в двадцати впереди, взорвался снаряд. Дом, в который он попал, загорелся. Так и отпал вопрос с походом на службу. До церкви Оксана с детьми добралась в Вербное воскресенье. Батюшка служил в подвале.
— Запомните, дети. Сегодня вы, как первые христиане в катакомбах.

***

Света — беспокойная, ранимая, искала любой повод, чтобы выбраться из дома. Невозможно же ничего не знать! Так страшно за родных и друзей. И котов кормить надо, они тоже родные. А у соседки собака голодная… Да и в подвале сидеть невозможно: не повернуться, не протолкнуться, сиди на лежанке. На улицу гнало всё. Художники, поэты — они такие, запри в четырёх стенах, больше уже и делать ничего не придётся, чтобы уничтожить.

«Боже мой! Бедный пёс! Его же разорвало… — слёзы уже готовы были покатиться, но тут же высохли. — Слава богу, это просто две собаки, спят… Что за мысли в голову лезут». Девушке по дороге подвернулся открытый и уже подразворованный продуктовый. Зашла внутрь, помня, что дома не только люди, из потёкшего уже холодильника забрала рыбу. Всё равно пропадёт, а соседке несколько дней будет чем кормить собаку. Нехорошо чужое брать? К пропадающим бесхозным продуктам в голодном городе это не относится, все хотят выжить. И помогают выживать друг другу. Украинские солдаты, грабящие магазины. Грабежи помогали создать в Мариуполе, как до этого в других городах, панику и хаос. Известная со времён Великой Отечественной стратегия нацистов. Надо как можно быстрее всех запугать и настроить друг против друга. Практика показала, что такие действия срабатывают не всегда.
С каждым днём становилось страшнее, приходило понимание, что война не на несколько дней и даже несколькими неделями не обойдётся.
Тяжело ранило куму — она лишилась ноги, вторая была сломана. Повезло хотя бы в том, что успели доставить в больницу, где, несмотря на отсутствие мест и медикаментов, оказали помощь. Сначала Света думала, что в больнице не найдёт Ирину, с кумом виделись часто, а с кумой не виделись совсем. Нашла, хотя видела последний раз ещё в детстве. В больнице смогли только показать, на каком этаже искать. В палаты клали с маленькими детьми, остальные в коридорах. Светленькая, с короткой стрижкой, женщина нашлась в зале, после того как девушка прошла несколько коридоров, переполненных кроватями. Она сама стала махать посетительнице рукой:

— А я знала, что ко мне придёшь именно ты.
Единственную перевязку сделали, когда привезли в больницу, больше было нечем. И капельница досталась тоже только одна. Обезболивающее искали уже дома, что нашли, то и принесли. Света как раз проведывала Ирину, когда украинские солдаты стали стрелять по генератору, прицельно, понимая, что без электричества шансов на выживание у раненых станет ещё меньше. Очередной снаряд упал во дворе, совсем близко от больных. Вылетело стекло, всё тряслось. Светина кума испугалась так, что попыталась сползти с кровати. Вместе с капельницей. Катетер стоял в шее — на руке, видимо, не нашли вену. Девушка успела схватить Иру и прижать её к кровати:
— Куда ты?
— Стреляют!!! — женщину охватила паника.
— Всё будет хорошо, не бойся, всё будет хорошо.
Когда Иру привезли, у неё ничего не было. Другие женщины поделились — подложили подушку, укрыли шубой. А нацисты пытались разбить генератор…
Света ходила к Ире в больницу первую, самую страшную неделю, взяв хлопоты о тяжело больном человеке на себя. Через неделю силы закончились — не у Светланы, у её мамы, каждый раз с замиранием сердца ожидавшей дочку домой:
— Ребят, дальше вы уже сами… — У Ивана, мужа кумы, лицо посерело. — Да жива она, иди в больницу, у меня же мама, а добираться через полгорода, страшно.
Мужчина сначала и поверить не мог своему счастью, но жива — значит, всё хорошо. Есть надежда. Потом уже рассказал, что происходило с больницей в это время. Первыми в неё зашли украинские военные. Они всех сразу без разбору согнали в подвал. А там же были люди, которые вообще перемещаться не могли. Транспортабельные, не транспортабельные. Кто-то на костылях, кто-то в инвалидной коляске. И они сидели в подвале, мимо них ходили с автоматами, ничего не говорили и не объясняли. Видимо, раненые должны были стать заложниками. Но снова стрельба, украинцы сбежали. Зашли русские. Поделили всех: кто мог ходить, поехали в сторону Новоазовска, на Россию. Остальных — по ближайшим госпиталям, лечить. Когда Ира уже лежала в больнице, у неё спросили: — Вас куда отправить? — Меня никуда, у меня семья в Мариуполе! Везите меня туда, откуда взяли, всё! В Мариуполь хочу! — Попросила телефон, чтобы позвонить мужу: Он приедет, заберёт меня. Дозвонилась, забрал. Через несколько месяцев женщина была уже на ногах, хоть и на протезе.
А Света ведь ещё и записки относила, полученные в больнице от тех, кто не знал, как сообщить близким, что жив. И ходила бесконечно по улицам, на которых лежали убитые. И старалась за каждого помолиться, пусть хоть там легче будет. Читала и молитву об упокоении за некрещеных, неизвестно же, кто перед ней.
Проходя мимо домов, особенно в частном секторе, читала надписи: «Мы живы», «Дети», «Мы вернёмся после войны», некоторые рядом писали телефоны, по которым потом их можно будет найти, связаться… Все боялись потерять связи и с близкими, и с родным городом. К сожалению, надпись «Здесь дети!» ни разу не остановила стреляющих, не сумела отвести ракетный удар. Шла и думала о том, а живы ли ещё те, кто писал? Дома вот и нет уже, обломки… А ведь часть горожан попыталась выйти до 16-го марта, когда появилась хоть какая-то реальная возможность выехать. Триста с лишним человек пошли берегом моря, по песку. Обратно вернулись около семидесяти. Остальные погибли, выйти из войны на тот момент не удалось никому. Стреляли и по машинам, пытавшимся выехать. Каждый уехавший — выпавшее из кольчуги, прикрывающей солдат и технику, звено. Потерянный фрагмент живого щита. Людей выпускать не собирались. Об этом девушка узнала уже потом, когда город был освобождён, когда появилась связь…
Однажды попалась и в самом деле разорванная снарядом собака. Её было жаль, но не человек всё-таки. Так и пошла дальше. Чувства не притупились, нет, просто за это время слишком много видела горя, гораздо больше стала ценить человеческую жизнь, которую так легко, оказывается, оборвать. Другими стали и радости…
Чтобы не сидеть дома, девушка пошла вместе с другими волонтёрами убирать улицы. Те, кто участвовал в субботниках, представляют весёлое мероприятие, нередко заканчивающееся общими фотографиями на фоне идеально убранного скверика или двора. Забудьте. Мариуполь — кирпичный, каменный. Рушась, дома поднимали неимоверное количество пыли, она толстым слоем покрывала тротуары и дороги. Обломки кирпича, бетонных блоков, осколки снарядов, иногда очень большие, части машин, оборванные и перепутанные провода, осыпавшиеся стёкла… Не считая размётанных взрывами вчерашних любимых вещей. Не считая лежащих на дорогах, в ямах, во дворах и разрушенных домах убитых. Их тоже убирали — сначала днровские, потом российские солдаты. Волонтёрам досталась очень непростая работа. В первые дни за неё не давали ничего, потом — по дополнительной бутылке воды, потом стали давать пайки, ещё позже — небольшие суммы денег. Главное — волонтёры могли побыть вместе, поговорить, что-то узнать. В обожжённый, разрушенный, истекающий кровью Мариуполь везли гуманитарную помощь. Но даже большим машинам не всегда и не везде удавалось проехать. Им тоже расчищали путь волонтёры — местные жители, которым не сиделось дома. И которые не всегда сами успевали помощь получить.
Света уже шла домой, когда увидела женщину, несущую хлеб. Его было не достать уже три недели, очень хотелось хлеба маме.
— Где вы его взяли?
— Девушка, машина уже уехала, — глядя на огорчённое Светино лицо, женщина полезла в сумку и достала буханку.
«Ой, неужели она мне её отдаст?» — ещё боясь поверить своей радости. И увидела, что ей протягивают пакет с тремя оставшимися. Себе совершенно незнакомая женщина взяла только одну. — А как же вы?
— У меня четверо детей, нам каждый день дают хлеб, нам хватит.
Ещё до гуманитарки пришла помощь от чеченских солдат. Те, не задумываясь, отдавали всё, что у них было с собой, в семьи, где есть старики, женщины и дети… Представления о мире переворачивались на глазах.

***

В «Метро» привозили и раздавали гуманитарку, за которой выстраивались очереди. Оксана с беременной дочкой и детишками попала в льготную очередь, всё же быстрее. Всех построили парами, так и подходили. А из динамиков лилась музыка:
Вставай, страна огромная,
Вставай на смертный бой.
С фашистской силой тёмною,
С проклятою ордой!
Когда женщина, работавшая на раздаче, подала хлеб, у Оксаны покатились слёзы. А та испугалась: «Я же такая же, как вы. Я просто здесь помогаю». По хлебу скучали все. До войны его было много, разного. Вкусный, мягкий, большого интереса он не вызывал. А тут привезли — после нескольких недель, когда не было никакого, — кривые, несуразные буханки. Дети просто на них накинулись. Как просто, оказывается, дать всем по кусочку счастья.

Просто хлеб. Просто помогаю. Просто — живы.

А песня… Песня напомнила о громадной стране, в которой все жили вместе. В музыке А. Александрова была сила, как и в русских танках, пришедших на улицы Мариуполя. Принёсших надежду.

***

Когда отключили свет и отопление, в квартирах ещё оставался газ. Можно было хоть как-то погреться. Потом был взрыв, поняли, что на Восточном, где распределительный узел. Постепенно газ шёл всё хуже, хуже, подача уменьшалась. И всё — больше погреться уже нечем. Да и готовить не на чем, выручили масло и смекалка. Но холодно же не только людям. Марк пытался спасти свои цветы, теплолюбивые кактусы не понимали, почему в квартире вдруг наступили морозы: на улице минус десять, дома плюс. Но какой незначительный! И губительный для домашних растений! Плюс два — это совсем не тепло! Молодой человек оборудовал для них почти настоящую оранжерею: накрыл плёнкой, внутрь поставил лампадку. Даже у алоэ появилась надежда.
А российские солдатики во время зачистки дома напряглись: что за непонятное сооружение посреди квартиры? Какие растения можно спасать, когда свои жизни отнюдь не всем удаётся сохранить? Разобрались, не тронули.

Даже спустя годы Марк не раз задумывался, живы ли те ребята, которые ходили тогда по домам, искали сбушников и снайперов. И находили же. Те снимали квартиры, вели себя тихо, никаких подозрений не вызывая у остальных жильцов многоэтажек. Жили такие и в соседнем с Марком и его мамой подъезде. Внося посильный вклад в обеспечение хаоса и паники в воюющем городе.

***

Когда Оксана первый раз смогла выйти из дома на проспект Строителей, показалось, что она внутри компьютерной игры: разрушенные дома, разбитые тротуары и дороги, покрытые толстым слоем пыли, валяющиеся повсюду провода. За домом лежал убитый, уже посиневший. Потом на детской площадке похоронили соседа — она превратилась в кладбище. Хоронили везде: во дворах, в ямах, образовавшихся после попадания снарядов. И тем, кого хоронили, ещё повезло. Многих хоронить было некому.
Когда в город пришли русские солдаты, когда пошли русские танки, женщина испытала облегчение.
— Я даже шла улыбалась. Подходила к ребятам, спрашивала, сколько времени, мы же время не знали, ничего не работало. Да и просто хотелось их услышать, посмотреть на них. Однако, несмотря на прибывшую помощь, война не заканчивалась. Ночь 12 марта и взрослые, и дети запомнили навсегда. Жители оставшихся домов просили украинских военных — не стреляйте из нашего двора, ответка же прилетит. Вы же говорите, что защищаете нас. Не услышали. Привычно прикрылись мирными.
Российские военные прошли их улицу, потом отступили — ещё ничего не знали, не было чёткого представления, где противник. И дом оказался на линии огня. Когда рассказывают, кажется, что так не бывает, просто не может такого быть. Разум отказывается верить. Но видишь осколки домов и понимаешь, сколько внутри них осталось других, более острых, осколков — судеб и надежд:
— Возле нашего окна стрелял танк. Я читала акафист Богородице. Он стреляет — я читаю, он стреляет — я читаю. Зять говорит: «Интересно, кто победит, — Оксана или танк».
А Саша слушала, как за стенкой молится её маленькая дочка. Шесть лет. Её девочке всего шесть. Сыну одиннадцать. Внутри неё самой ещё не рождённый ребёнок. Как их всех сохранить? Мама должна быть самой сильной.
Победила Богородица. Укрыла. Она же Мать. Она самая сильная.

***

Привыкнуть к взрывам, грохоту рушащихся зданий Мариуполь не мог. Шли дни, потери множились, пугало всё, порой даже тишина. Её было немного, но какой же она стала странной… В городе царила пустота, неживая, бесчеловечная по самой своей сути, каждый живой звук отдавался эхом. Встречаясь на улицах, люди разговаривали шёпотом, боясь призрачное, ненадёжное, но такое желанное спокойствие потревожить даже своими голосами. Зато топот быстрых и лёгких ролевиков, догоняющих друг друга, стремящихся быстрее выполнить задачу, сменился топотом тяжёлых солдатских берцев, от которых содрогались даже булыжники каким-то чудом сохранившейся старинной мостовой. Город вслушивался — в невесомый шёпот, в шелест страниц — те, у кого окна были затянуты плёнкой, а не заложены более надежно, читали. Книги помогали сохранить разум, они вдруг снова стали прочной опорой для людей. Неожиданно будто под запретом оказалась музыка — её не на чем, да и негде стало слушать. Лишь иногда откуда-то раздавались звуки пианино, но мелодии звучали нервные, беспокойные, как и родившее их время. И всё же они несли надежду, в них чувствовалась страсть, с ними снова начинало биться больное сердце Мариуполя.

***

Постепенно Аня и Дима тоже стали выходить. Надо было узнать, как мама, что происходит с родными. Нужна была вода. К тому же казалось, что в людей с пустыми баклажками не будут стрелять. И всегда можно объяснить цель похода — на источник за водой. Всё ещё была надежда переждать это страшное время. После того как рядом с домом разорвался снаряд, взрывной волной выбило окна, дверь, ребятам пришлось переехать — маминого дома уже не было, поэтому жили все вместе у родственников. Вместе выживать проще…

В тот день решили проведать свой дом, такой любимый, ещё совсем недавно уютный и родной. Снова взяли с собой в качестве прикрытия баклажки. И уже для работы — инструменты, чтобы забить окна и дверь. Шли втроём, помочь взялся старший брат Дмитрия, Василий. До дома ребята не дошли. Снайперу было всё равно, зачем эти трое идут, главное, удобно проверить, куда достают выстрелы. А ещё можно сразу убить двух зайцев — помогать гражданским наверняка побегут российские солдаты, а они уж точно отличная мишень.
Раненый Дима идти не мог, отнялись ноги, Аня, несмотря на боль и текущую кровь, шла самостоятельно. В Васю снайпер не попал.
— Ань, мне бежать за помощью? — растерянно спросил Вася. С юности привыкли к тому, что Аня быстрее принимает решения.
— Иди.
«Помощь он, конечно, не приведёт, хотя бы маме скажет, где мы остались… Она же ждёт, а ждать неизвестно чего и сколько…»
Потом уже Аня узнала, что Вася даже сумел найти медика, что несколько часов был совсем рядом с ними. Но в их район пройти было нельзя, шла зачистка квартала, второй раз мужчина уже не выбрался бы. Да и к ним бы не подошёл.
Во дворе дома, рядом с которым их ранило, молодая женщина нашла тележку. Кое-как уложила на неё мужа. Покатила. Российские солдаты бежали на штурм, остановиться они не могли. Народная милиция ДНР хотела подойти помочь, но Аня крикнула им, чтобы не подходили — снайпер мирным стреляет по ногам, солдатам — в сердце и в голову. Через какое-то время поняла, что Дима не выживет, останется на этой улице и она сама, муж был уже без сознания.
Два часа Аня стояла у старинной, незадолго до начала войны отреставрированной двери. Держалась за неё и думала о том, что если она отсюда не выйдет, то кто потом будет рассказывать историю города? Воскрешать его улочки, вдыхая новую жизнь в давно забытое. Старый город делился с ней своими силами, пусть их было не так много. Прикрыть свою любимицу он не смог, но тоненьким ручейком бежала к ней его энергия, помогая решиться уйти. Хотя бы сдвинуться с места. «Иди, Анечка, иди, дитя моё. Видишь, здесь уже и прикрыть тебя нечем, деревья и те скошены снарядами. Ты должна жить». Путь, который обычно занимал сорок минут, растянулся на шесть часов. Решимости Ане не занимать. Девушка успела остановить кровь, кое-как перевязать ногу. Вышла. Во многих подъездах люди организовывали общины, так и выживали. Вместе проще. Аню забрали в свой подвал люди, которые вообще никого чужого не подпускали. Не просто забрали, а отогрели, попытались накормить, помочь. Тут и пулю девушка-медик вытащила, у неё нашлись кривые медицинские ножницы.
— Я бы и сама вытащила, если бы хотя бы плоскогубцы были, — попыталась оправдаться за причинённые чужим людям неудобства Аня.
— С ума ты сошла! Лучше поешь, тебе отдохнуть надо.
Немножко пришла в себя и пошла домой. Уже потом в больницу, куда ещё полтора месяца ходила на перевязки. Дима умер. В кармане его куртки был паспорт, поэтому точно известно, где он похоронен. Куртка была та самая, с мягким пушистым воротником. Когда-то мама ругала своего мальчика за такое дорогое приобретение, но любимая вещь оправдала себя годами верной службы и так и осталась с ним.

***

Встретилась со снайпером и Светлана. Ей не раз говорили, что одеваться надо поярче — будет видно, что ты цивильный человек. Бери тачку и иди по дрова, по воду. Главное — не суйся в дома, не суйся в трущобы, а их в городе вдруг стало много… Просто иди по главной улице — и всё будет хорошо. Шла:
— Боженька всё видит, ангел-хранитель сохранял. Иду, вижу — удар не по нашей улице, ладно, можно двигаться дальше. Идёшь дальше просто — и все дела. В тебя не прилетит. Как-то так. Направление видишь, куда осколки бьют, да и всё. Колонну видела. У нас же балка идёт — низинка и балочка. И я прям через эту балку, чтоб на холм не подниматься. Рядом с нами трасса 130-й Таганрогской дивизии — самая целая в Мариуполе. Именно по ней машины ходили, то есть она не взорвана, ничего, в отличие от других, где снаряды настолько кучно ложились, что одни дыры от дороги оставались. Или танки ехали, тяжёлая артиллерия, потом гусеницами всё полотно изрубано. А тут такая целенькая, потому что сообщение всё равно надо, удобно: выехал — хоп, и на Россию пошла дорога, на Таганрог. Поэтому не сильно она страдала. В балку спускаешься — травки-муравки. Вышел — там и на Союз можно было, и на площадь, как раз и в больничку попасть, к Ире. Я всё-таки по таким открытым дорогам старалась не ходить, поярче-то поярче, но мало ли. Я по дороге со всеми, кого видела, разговаривала, даже неважно, кто встретился — мужики, бабки, всё равно интересно, кто что скажет, общения не хватало катастрофически. Говорю: «Как дела? Всё хорошо? Что слышно?» А как иначе новости узнаешь? В тот раз ответили: — Снайпера лежат. Ты будешь идти мимо — не заметишь. Накрываются — даже не шелохнутся.

Я не поверила. Думаю — да придумывают. А потом: ну реально, два метра от дороги — такая трава. Я смотрю, что-то шевельнулось. Смотрю, вроде и не трава — рука, раз и спряталась. Решила сделать вид, что и не заметила — идём, Света, дальше, собираем дрова.

Один раз потом уже, когда военные стали подходить, подниматься с Виноградного наверх, — медленно шли, но шли всё-таки, медленно, но уверенно — смотрю, уже укрепления такие: колёса, колесо на колесо, засыпано землёй. И ребята здороваются: «Доброе утро!» Улыбаются. И всё — идёшь себе дальше просто. Ты обычный человек, тебе надо дела свои решать. И ты дальше идёшь, а он на посту стоит. Что тут такого.

***

Ане очень повезло с хирургом. Когда-то он переехал в Мариуполь из Донецка, город давно уже стал родным, как и его жители. В войну доктор спас многих — при нехватке врачей, при отсутствии лекарств, помощь опытного специалиста по гнойной хирургии была настоящим чудом. В это время уже потихоньку появлялась гуманитарка, перевязочные материалы волонтёры доставляли, но совсем не было антибиотиков, обезболивающих. Из антисептиков — йод и медикаменты на его основе. Но рана, пусть и не быстро, затянулась. Когда снова открылись рынки, Аня не могла остановиться — хотелось молочки и зелени. Творог, масло, молоко, сметана просто улетали. Девушка выздоравливала. Если бы продукты могли вылечить и душу…

***

Идя от Георгия, Марк встретил бухгалтера с работы. И такая радость — будто лучшие друзья, а раньше и не общались ведь. Естественно, вспомнились оставленные на работе документы! Вот ведь какая важная вещь трудовая книжка. Как потом без неё? Надо пойти забрать! Вдруг удастся найти. Договорились, а она пойти не смогла, разболелась нога. Молодой человек пошёл один. Как раз на Пасху, двадцать шестого апреля. В районе порта, в Приморском районе, ещё только заканчивались бои.

Поход был долгим. Транспорт не ходит, прежде чем выйти на следующую улицу, попробуй пойми, можно ли вообще на неё соваться — идёт зачистка районов, улиц, домов. Да и наткнуться на украинских солдат опасно. Всё же до конторы в порту добрался, кое-как проник внутрь. Дверь была на замке, а стена разбита танком. Разгром, лежит труп украинского солдата. Обошёл, надо найти сейф, зря, что ли, затеял поход. Пусто. То есть сейф есть, а документов нет. Пришли российские военные. Обнаружили, что украинцы своего погибшего заминировали…
Расчёт правильный, конечно. Наши-то точно хоронить будут, так не бросят. Хорошо, что ребята ко всему готовы уже, к любым ловушкам приучены.
«И зачем мне эта трудовая книжка понадобилась? Чего пошёл?» Пошёл. Дома не сиделось никому.

***

Освобождали Мариуполь медленно. Городу хотелось отдохнуть — от постоянной тревоги, боли, страха и нескончаемого грохота. Одиночные выстрелы беспокоили не меньше — невозможно было предугадать, чем окончится для людей стрельба. Однажды и дорога к госпиталю оказалась перекрыта — недалеко от него шёл тяжёлый бой, немногочисленных прохожих российские военные не пропускали. Солдаты ВСУ прочно занимали дома — засядут гурьбой, попробуй выкури. Дома брали штурмом, зачистка шла очень постепенно, но иначе было нельзя. Проверяли всё: квартиры, подвалы, чердаки, каждое уцелевшее строение частного сектора. Уже потом, в давно освобождённом, но ещё не отстроенном городе приехавшие из мирной жизни удивлялись: почему такая большая дыра? Части дома нет… Да потому что. Снайперов не жалели, слишком много от них было вреда и горя — их гнёзда уничтожали тяжёлыми снарядами. Там, под обломками, и оставались бесчеловечные охотники на военных и мирных. Ни оплакивать, ни доставать их из-под завалов никто не спешил. Трагедия Мариуполя заставила задуматься не о том, женское или нет лицо у войны, а может ли у неё вообще быть лицо. Когда лицо — есть душа, а здесь ей откуда взяться? Зато у борющихся с ней и сострадания, и тепла оказалось с лихвой. Пытаясь пробраться в больницу если не прямым путём, то хотя бы окольным, Света шла по кривым улочкам — закончилась одна, началась другая. Опытный игрок, она привыкла искать варианты. Опа-на! Гул! Пыль! Мимо пронёсся БТР. Девушка прислонилась спиной к заборчику, попыталась буквально вжаться в него. Мимо прошла целая колонна. А она вдруг поняла, что не испытывает страха: «Ой, я настоящие танки видела, раньше — только гильзы. Есть чем гордиться!» Ставшие обычными колонны состояли до этого из машин, из фур с обозначениями «V» и «Z». Машины были накрыты брезентом, что там разберёшь. И всё равно шла и сердечки показывала: «Потому что уважаю. Низкий им поклон, конечно, что тут говорить. Многие ребят обнимали — наконец-то, дождались, бабушки выходили — дай поцелую». А тут целая колонна! И ощущение такой силы, уверенности: «Они знают, что делают. Молодцы! И просто — ну, вау!» В больницу к Ире в тот день Света так и не попала. На всех улицах стояли посты ДНР — ставили там или совсем зелёных ребят, или мужиков в возрасте. Цивильных они не пускали, разворачивали: — Там идут боевые действия, туда нельзя.
— Там же больница!
— Нет, нельзя. Куда там вам. Там сейчас стрелять будут, сейчас начнётся всё.
Петлянуть не получилось — все проходы заняли развёрнутые поперёк танки…
«Какая ж ты упрямая, Светочка. Там же целые дома складываются, да и всё, как гармошка…» — слёз у города, страдающего без воды, не было. Только горечь. И гордость — за них, не сдающихся. Идущих в больницы проведывать раненых, заботящихся в подвалах о чужих лежачих стариках…

***

Первый раз с 24 февраля перестали стрелять 9 мая:
— Прямо такая тишина-тишина была. Прямо настолько тихо — она звенела. Громче бокалов, которые раньше поднимали в День Победы.
К Свете пришёл её племянник со своей девушкой.
— Вы как вообще пришли?
— Да вот, через Ильича, мост, через Мухино.
— Обалдеть! А как узнали, кто где?
— Да позвонили…
— В смысле? У вас что, связь есть???
— Ну да…
Светлана была уверена, что и моста-то нет, даже в голову не пришло, что он мог уцелеть. А в городе, как сказали ребята, уже начался «движняк» — в «Метро» привозили гуманитарку, раздавали симки. На посёлке всё еще грохотало, российские войска зажимали в клещи «Азовсталь», брали в кольцо. Край заводских территорий близко от Левобережья, вот им и доставалось. Аня с Димой оказались совсем близко… Рядом с домом Светы и её родителей было очень много постов, так просто пройти, куда захочешь, не получалось. Но Света загорелась:
— Мне надо! Там симки выдают! Мне надо с людьми связаться! Всё, я хочу! Я пойду, ма. Если что, заночую в городе.
И пошла пешком, часа четыре шла, это ж через весь город, через район Ильича. У подружки племянника свой дом на Новосёлке, в нём нашлась свободная комната — можно переночевать. И ничего, что полдома — как корова языком слизала — срезало после прилёта авиабомбы. Полдома же, не весь — спас соседский кирпичный. А по всем деревьям развесило одежду, наволочки. Опять про женское лицо войны можно поразмышлять, заботливо же — проветрить, просушить. Только вот возвращать потом некуда.
Светлане Маша дала свой телефон, так что удалось дозвониться до некоторых родственников и друзей, сказать буквально два слова: «Всё в порядке, мы живы». Связь ловила плохо, это её ловили, вытягивая руку, шею, ища хоть какое-то более говорящее место. Пытаясь обзвонить близких, Света поняла: пора искать Анюту, надо узнать, где она и как. Конечно, сначала пошла к дому ребят на Торговую. Хорошо знакомая улица ничем себя прежнюю не напоминала. Если в пожилой женщине почти всегда угадывается юная красавица, то в полностью разбитой улице, на которой не осталось ни одного целого дома, угадывалось только одно — здесь искать бесполезно. Представить страшно, что там делалось, когда брали «Азовсталь». Туда даже не пускали… Тогда у мамы? Пришла туда. Дом разрушен… И как теперь искать? Да живы ли они? Уйти не смогла, стояла-стояла, всё ждала чего-то. И дождалась: есть же соседи! Через дорогу от дома Аниной мамы слышались живые звуки, кто-то кашлял. Значит, можно подойти и спросить, даже у незнакомого:
— Извините, а вы не знаете?.. — и любой вопрос. Люди старались помочь, в городе никогда раньше такой сплочённости не было. Потому что если ты не расскажешь, то и тебе не расскажут.
— Я ищу, где отсюда люди? Мама? Аня?
— Так Аня же мужа похоронила…
— Как мужа похоронила? Что, Дима?!.. Как это?
У Светы был шок. Она надеялась, что живы-здоровы, ну, может, кто ранен, но… В смерть не верилось. До сих пор все её близкие были живы. Да, пострадала кума, но жива же! Соседка подсказала: — Идите туда. Анечка с мамой там у родственников живут.
Нашла. И узнала, спустя два месяца, как подруга потеряла мужа. И как едва не погибла. Света долго не могла прийти в себя:
— Даже не представляла, что человек так может — хоп, и нет, и всё. До сих пор, когда идёт маршрутка мимо Торговой, у меня слёзы на глазах. И не хочешь, а так. Слёзы сами текут. Даже не попрощались, да и виделись мы с ним как-то так, месяца за два до этого, — поболтали о чём-то несущественном. Кто знал, что это будет последний разговор.
В общем, сказала, что придёт снова. Сама уже думала, что принести. Овощи — военные же открыли базу, а ещё все друг с другом делились и менялись: у кого-то есть сок, у кого-то печеньки. Нагрузила назавтра сумку, отнесла. Потом ещё раз. Много не находишься, далеко. Но очень хотелось — и движения, и общения, и симку достать. Ночевала у Маши.
Кажется, что-то получить было нереально. Очереди огромные. Стало понятно — надо ждать, пока гуманитарщики смогут прийти на Восточный.
Первой зашла машина МЧС, огромная фура. И ей негде встать. Она заезжает, а там битое стекло, шифер, гвозди. Попросили: очистите дорогу, хоть маленький пятачок, чтоб можно было встать, иначе колеса повредим. Люди мётлы понаходили, потихоньку расчистили, очередь была страшная. Потом уже «Единая Россия» пошла. Уже пайки, всех под перепись. Сначала нашли, где всё организовать: собрать людей, чтоб давки не было, где всё выгрузить, помещение же нужно. Сначала было сложно.
— Сначала день надо отстоять, чтоб тебя записали, номер внесли в тетрадочку, потом ещё раз — дождись, когда твой номер, потом уже по нему получаешь паёк. Потом уже стало всё более организованно проходить. Разделились: у нас же есть частные дома, а есть высотки. Так частному сектору выдавали в одном месте, а высотки перенесли в другое — в пятую школу, чтоб людей разделить, чтоб проще было. На кринице тоже. Ты стоишь с одной баклажечкой, а тут подъезжает кто-то на машине, нагруженной до крыши этими баклажками. И он занял очередь, он начинает набирать… С другой стороны, он же тоже не только себе — на целый подъезд, где бабушки по восемьдесят лет, инвалиды, дети. Мужик и спросил у возмущающейся очереди — мне их пригнать? Их поставить в очередь, чтоб вы видели, что они стоят? И все замолчали. Было, что скорые подъезжали брать воду для больницы. У них бутыли по девятнадцать литров. Там насос был хороший, напор нормальный. И все молча стояли, ждали. Что делать. Иногда с утра придёшь за водой, вечером возвращаешься. А то с шести утра стоишь до шести вечера и уходишь без воды. Как-то начал кто-то громко возмущаться, так сказал хозяин — это частный дом, сейчас закрою ворота и никому не буду давать, все и замолкли.
Постепенно становилось легче. Военные обустроили скважины, поставили насосы, очистители, оборудовали кранами, чтобы не из ручья набирать.

***

Саше скоро уже было рожать. А где? Куда идти? Недавно сказали, что одна из знакомых родила в подвале. А у Саши роды могли начаться преждевременно, она знала о риске, какой уж тут подвал! Нужен врач. Пошла к российским военным.

— Скажите, где я могу родить? Что делать? Куда идти?

— Некуда идти, врачей не хватает, медикаментов тоже, больница переполнена. Не родите вы здесь. Уезжайте, пока есть время и возможность.

Их с мужем машина встала на ремонт еще до начала войны. С помощью друзей её, посечённую осколками, сумели подремонтировать и завести. Сашин муж давно не садился за руль — после аварии просто не смог, боялся. Беременная женщина вывезла семью из всё ещё гремящего и очень опасного города. Её малыш родился в обычной больнице, в мире. Но при любых громких звуках бежит прятаться к маме. Уезжая, Саша успела проститься с отцом. Без медикаментов и помощи медиков ему становилось всё хуже, но тогда казалось, надежда ещё есть. Девятого мая, в первый день тишины, он умер. Оксана даже спустя несколько лет не смогла смириться со смертью мужа, с тем, что не сумела уберечь родного человека. Тогда какой-то мужчина кричал, что она никогда не найдёт мужа, если его похоронят, где всех. В шоке от горя, женщина попросила у старенькой мамы последние остававшиеся деньги, наняла людей, которые вырыли могилу на кладбище. Гробы выдавали, это уже было большой помощью. Похоронила. По-настоящему. Потом уже поняла, что в любом случае знала бы, где он, — российские солдаты могилам присваивали номера, всех, кто был с документами, можно было найти, но тогда сделала всё так, как смогла, как посчитала правильным. Наверное, так было нужно. Сын, который в это время был далеко — учился за границей, с папой попрощаться не смог. Война началась, не спросив разрешения, не предуведомив. Многим увидеться больше не удалось.

***

Возле ручья, к которому ходили за водой, Оксана встретила Васю. Наверное, и не узнала бы, но он подошёл сам — рассказать, где Аня. И что случилось.
— Оксана, я рада, что хотя бы смогла его на середину улицы выкатить на той тачке, ведь первыми забирали хоронить именно с улиц. Потом из домов, потом уже тех, кто был во дворах и ямах от попадания снарядов закопан. Диму похоронили в первую очередь. И явно никто с него ничего не снял, раз паспорт при нём остался…
— В какую же страшную игру мы попали, вроде всё как всегда, задача выжить, только умирают все по-настоящему. Почему? Муж умер, его даже не убили — просто нет врачей и лекарств. Дочка родила так далеко от меня, они уехали незадолго до родов, слава Богу, смогли выбраться. Хожу в церковь, там легче становится, но как же больно и несправедливо.
— А ведь мы тоже думали, может, стоит попробовать выехать? Друг Димы, Толик, увёз семью в Бердянск, потом вернулся, вывозил других, кого сумел. Однажды подъезжает к людям, там несколько человек было, говорит им: садитесь быстрее, кто хочет ехать. Вывезу. А они спрашивают — сколько? — Да сколько в машину сядет, пять-семь человек, гаишники нынче не ловят. Они опять — сколько? Раза с третьего понял, что они про деньги. — Да нисколько, садитесь скорее. Так и возил. А Дима хотя бы не узнал, что нашего дома больше нет. Осталась груда обломков после попадания авиабомбы. Я оттуда забрать смогла только любимую куртку и солонку. Знаешь, что ещё осталось? Сковородка. Нам её мама Димки подарила, на ней даже повреждений нет, пара царапин. А мы деньги собирали, чтобы крышу отремонтировать. Теперь ни крыши, ни стен, ничего не осталось от нашей с ним жизни.
— Анечка, ты с мамой можешь в квартире моей дочки пожить, пока со своими делами разберёшься, она маленькая, зато будете там сами по себе, никого не стесните.

На том и порешили.

***

От той страшной дороги к маме осталось у Ани ещё одно воспоминание. Она встретила женщину и попросила маме передать, что жива. А потом, спустя довольно много времени, снова увидела её — возле церкви. И вдруг услышала радостное: «Всё-таки дошла!» Как же она выглядела тогда, если трудно было поверить, что доберётся хоть куда-нибудь? В условиях, когда не было врачей, в больнице оставался фактически только средний медперсонал, не было медикаментов и катастрофически не хватало перевязочных материалов, люди выживали, помогая друг другу, заботясь о близких и о незнакомых людях. Сохраняя главное — свои души.

***

Как постепенно всё исчезало, так постепенно возвращалось. Последним на улицы вернулся свет. Это и понятно — повсюду лежали оборванные провода, разбитые столбы. Правда, можно было немножко подзарядить телефон, когда открылся первый магазин. Март, апрель — вообще ничего нельзя было купить. В мае уже на Космос вовсю приезжали торговать люди — появились рынки. Первыми стали приезжать автолавки: картошка, лук, ещё какие-то продукты, соль, спички, сигареты. Потом кто-то выставил на улицу генератор. Магазин подключили и вывели на улицу провод: люди подходили, розетку в розетку, переноску в переноску, и могли заряжать телефоны. И они это делали бесплатно. Некоторые хитро выдуманные требовали за это деньги, час зарядки стоил пятьдесят рублей, а здесь — бесплатно. Посидишь на улице, зато с людьми пообщаешься. Света там и общалась, кстати. И слушала истории, как потом их определила — бомбические.

— Одна семья, парень с девушкой, в Приморском жили. И когда там всё началось, полетело, они решили, что надо тикать. И они с Приморского выбрались чудом каким-то, через город, как они перебирались — Бог знает. Пришли тут где-то к знакомым, попросились, их пустили. И в этот дом прилетает буквально на следующий день, они погибли. Представляете? Выбраться из Приморского — и здесь накрыло. И таких историй очень много, честно говоря.

Что болит — о том и разговоры. Не на завалинке, но чем-то сродни. Потом уже стали пауэрбанки покупать. У некоторых, кто поумней, они уже и до этого были, но мы считали их роскошью, зачем они нужны. Зато теперь поняли — надо пауэрбанк, надо. Так что да, без света жили 8 месяцев.

Вода. Как сказать. Так, чтобы совсем было плохо, чтобы пить совсем нечего, как рассказывали про многоэтажки, где в подвалах сидели, что там люди сливали воду из батарей и пили, — такого у нас не было. Да, вода была не очень качественная: снега натопили, через ватку процедили, попробовали — пить можно. С крыши капает, набрали, попробовали — пить нельзя, зато есть техническая вода — умыться, например. Набирали где только можно, пусть техническую, нужна была всякая. Один источник, другой источник. Постоял, набрал. А у меня мама очень чувствительная к воде. То соль она там слышит, то мел, вода сильно жёсткая, она пить её просто не может. Пока нашли, где для неё воду брать, очень тяжело, конечно, было. Потом уже проще. Да, не было воды руки помыть, три месяца не купались. Первый раз в жизни такое было. Где-то сажей запачкался, вытер сухой тряпкой — дальше пошёл. Просто потому что воды не было, это сильно роскошь. Не стирали, не мылись месяца три где-то. Рекорд просто — не мыться. Воду берегли, лучше её на что-то более важное пустить. Но от жажды не умирали.

***

Самая первая вода, которую раздавали. Возле пятьдесят седьмой школы был какой-то склад, что ли, причём частный. Там стояло два огромных бака. И машина — огромный водовоз. Хозяева приехали и как-то рассказали потихоньку людям: «Давайте мы вам эту воду сольём, всё равно стоит». И люди потихоньку своим соседям: там воду дают… там воду… там воду… Потихоньку собрались, они всю воду слили. А на следующий день туда прилетело. И ограду снесло, столбики металлические повыворачивало. Вода там закончилась.

Пацаны, мужики где-то лазили, искали воду, находили новые точки, где её можно взять — то там, то сям. Мариуполь и сам не знал, что есть столько источников. Вдруг доносилось, чаще шёпотом, но таким — общественным, чтобы все знали: там есть колодец, но нужна длинная верёвка, ведро. Вода есть, пить её можно, но если хорошо прокипятить. Набрали, попробовали. Подходит для питья и готовки не очень. Снова начинают искать.

Воду добывали отовсюду. Тем, кто жил в трёхэтажных, шестиэтажных домах, девятиэтажках, было сложнее. Где вода? В пожарной части. Там же резервуары! Большой резервуар был возле роддома. Но туда даже не приближались — он работал, женщины рожали, это святое. Воду, предназначенную для беременных и малышей, не забирали.
Узнали, что в богатом особняке есть бассейн. Вскрыли. В самом доме ничего не тронули — нужна была только вода. Её вычерпали, вынесли вёдрами всю.
Где находили, там и брали.

***

Когда бои окончились, город сам себя сравнивал с муравейником. Развороченным, разрушенным, раздавленным: всюду валяются гильзы, улицы перегорожены брошенной техникой, тяжёлые тягачи, сгоревшие машины вдоль обочин — в город не хотели впускать русских, из города не хотели выпускать беженцев. Да и улицами сложно назвать дороги, вдоль которых стоят остовы домов. Однако убрали всё быстро — опомниться не успел, всё исчезло.

Света к знакомому знакомого, у которого был колодец, из Левобережья иногда ходила брать воду в Калиновку, пешочком, небольшое село расположилось совсем рядом, всего-то поле перейти. На этом поле — там, там, там — стояли подбитые танки. То гусеница валяется, то башня. Бросили их. Так вот — исчезло всё очень быстро. И фотки ни одной не осталось — снимать тогда нечем было. Только отпечаталось в памяти…

***

Город вдруг понял, как сильно у его жителей после войны поменялось мировоззрение. Нет воды, ладно, не надо. Не поел — ладно, завтра поешь. Не купил хлеба — ничего страшного, бывает. Настолько разница видна у людей, которые уехали и вернулись к нему, и у тех, кто так и не уезжал никуда. Те приехали — вы нам должны. Вот мы всё потеряли, вы нам должны! А эти сидят — что есть, то и слава Богу. Проснулся — уже хорошо, слава Богу. Было бы мирное небо.

Покоя не давало другое. Пока здесь убивали, рядом, не так уж далеко, люди жили спокойно, занимались своими делами, не задумываясь особо над новостями. Это невозможно оказалось принять. И очень сложно простить.

***

— Ребят, чему вы удивляетесь…

Компания ролевиков собралась на сей раз не в лесу и не для игры, просто поговорить в кафе. Добродушный обычно Марк говорил убеждённо и уверенно. — Их же намеренно расчеловечивали, начиная, как минимум, с 2014-го года. Они в нелюдей превратились, а вы всё человеческими мерками меряете. Вы же видели свастику, сами знаете, как они с людьми обращались. Когда солдаты зашли в бывший школьный тир, то сказали, что женщинам лучше туда вообще не заглядывать. — Помните старого Журналиста? Его же перед самым началом войны в 2022-м снова сбушники забрали. Отвезли допрашивать. Он им стал говорить, мол, ребят, сколько ж можно, вы меня уже не первый раз забираете. И так понял из их разговоров, что собираются его везти дальше куда-то, в свои застенки, у них же не только Аэропорт был. Но тут кто-то позвонил, сказал им, что сейчас не до этого и чтобы они, придурки, старика отпустили. Только шуму больше будет, если он пропадет, а толку никакого. Так они его не просто отпустили: одели на голову мешок, хорошо хоть не из полиэтилена, дышать можно было, привязали к столбу и так оставили. Девушка какая-то потом подошла, освободила его, люди и подойти боялись. — А взорванный драмтеатр? Туда мои знакомые попали, слава Богу, выжили. Я потом спросила – а правда, сверху ударило? Бомба? Говорят, нет, взрыв был сбоку, изнутри… А ведь знали, сколько там людей прячется.

— А стреляли как? Конечно, чаще прямо по мирным людям не стреляли, лучше, чтоб рядом ударило, взорвалось, тогда больше народу осколками посечёт. Причём настолько чётко отслеживалось — собираются люди за водой, рядом прилетает просто, хлеб, гуманитарка какая-то приехала, только скопление людей — хоп, прилетело. Ходили по улицам, шёпотом разговаривали, пусто, эхо гулкое… Говорили шёпотом, чтоб только не кричать. Советовали одеваться поярче, мол, цивильный человек, бери тачку и иди по дрова. Не суйся никуда, не лезь в дома, иди по главной улице, всё будет нормально. Идёшь, рядом взрывы, смотришь — в крышу дома. Так. Не на твоей улице. Значит, просто идёшь дальше. В тебя не прилетит. Направление видишь, в котором осколки бьют, да и всё. — Это нацизм. Нет у них ничего человеческого. Если в их украинской церкви даже священники врут и никого спасать не собираются. Накануне этого всего украинский поп сбежал, оставив соседям больного лежачего отца: присмотрите, срочно на несколько дней надо уехать. Они все три месяца под бомбёжками в подвале за ним ухаживали. А эта скотина позвонила через полгода: как там мой папа? Выслушал он, конечно, всё, что о нём думают, в соответствующих выражениях. Оказалось, он ещё и всё знал. «А как я скажу? В городе же паника началась бы». Нелюди они, фашисты. — Марк достал телефон.

— Послушайте, эту песню написал мой друг, Георгий Луценко, называется «GIO о Мариуполе».

Зазвучала музыка, на домашнем, совсем не студийном видео молодой человек играл на пианино и пел:

Мысли чёрные, непокорные
Растекаются, распрягаются.
Кулаки сожмёшь да унимешь дрожь —
То ли паркинсон, то ли явь, то ли сон —
Сразу не поймёшь —
То ли потерял, то ли обретёшь,
То ли жить устал, по миру пойдёшь…


Разве было такое в городе?
Дом стоит да с глазницами мёртвыми
Ставней, выбитых едкою солию,
Стёкол вытекших слёзы вылиты.
Крик подвыпивших, жизни выжженных.
Смотрят дома глазницами мёртвыми…
Ребята притихли. У всех свои мысли на мотив песни легли. И про уехавших друзей — или не совсем уже друзей иногда, а то и совсем не друзей, и про потерянный дом…
— Даже добавить нечего. Не написано, выжжено. У нас, когда в квартиру в подъезде попали и пожар начался, огонь по трубам пластиковым пошёл. Соседи сориентировались — перерубили трубы, поэтому и дом уцелел. Я понимал, что надо вентиляцию чем-то забить хотя бы, пока по квартире метался, схватил тыкву, шкурку обрубил кое-как, забил в вентиляцию её. Так потом еле вынул, только когда подсыхать и сжиматься стала. Сейчас даже смешно вроде, а тогда не до смеха было. Совсем.
— Ребят, хотите своё прочту? На днях написала?
— Давай, конечно!
— Назвала «Ночное правило»:

Не подходи с фонариком к окну,
Ведь пули свист во тьме, он станет ближе...
Ты не заметишь снайпера на крыше,
А он, нажав курок, отбросит гильзу
И просто вставит в ствол «ещё одну».

Не подходи с фонариком к окну,
Ведь если смажет снайпер по мишени,
По цели прилетит, чтоб без сомнений,
Потяжелей снаряд на тот объект,
Где «был замечен в радиусе свет».

«Не подходи с фонариком к окну!» —
Вот правило для тех, кто хочет выжить.
В ночное время, звуки взрывов слыша,
И грохот от разрывов РПГ,
Молись за жизнь и за свою страну...
Впечатления и умозаключения, иногда даже не осознанные, выплёскивались у Светы в стихи. Некоторые сразу, другие — спустя годы. Приходили словами и образами, душа писала свою летопись, набрасывая на прошлое вуаль поэзии. Мариуполь ловил, впитывал образы, вместе с девушкой переживая боль заново. Тревожа, она в то же время дарила городу силы — раз столько пережито, вместе с людьми он просто обязан увидеть счастливое мирное будущее. Чтобы всё не зря.
— Как же хорошо помню ту ночь, когда думал, что снайпер за фонарик очки примет…
— А я, как молилась под звуки стреляющего танка…
— Давайте лучше о хорошем. Аня вон конкурс выиграла серьёзный. Краеведческий. А помните, как ребята с боем каждую старинную дверь восстанавливали? Говорят, через каждую из них, если её воссоздать, в город будет возвращаться душа. Было бы неплохо, слишком уж много потеряли. Новые двери прям сказочные — откроешь и… Вернуться бы в те наши игры, двери так много воспоминаний навеяли…
— Анют, ты как? Лес, как полностью разминируют, снова эльфийским стать может.
— Ребят, вы хоть понимаете — мы выжили, потому что ролевики? — Оксана смотрела на друзей задумчиво и немного грустно.
— Да уж. Наша школа выживания. Хотя тогда об этом и не думалось, и речи не было. Цель поставлена — иди, меньше будешь тормозить, больше шансов дойти. Так ведь? А двери и вправду порталы напоминают. Через них город услышать можно.
А Город сидел рядом. Незамеченный, но довольный. «Порталы… Да я с вами всё время — и через двери, и через старую мостовую, и через каждый камешек в старом домишке. Теперь уже и в новых кварталах моя душа — я везде, где есть мариупольцы, только не уезжайте, оставайтесь со мной. Аня, мой ты пессимист-фаталист, ты даже не понимаешь, какой ты боец. Я же помню, как ты стояла у своего убитого дома, доказывая уставшей не меньше, чем ты, комиссии, что и вправду уже нет даже стены одной. Стояла рядом со своим прошлым и не плакала. Ты же вся устремлена в будущее. А говорить об истории зданий строителям, которые раньше здесь и не были никогда, убеждая, что надо именно так, в соответствии со старыми чертежами даже не восстанавливать, а строить, по сути, заново? А ведь такая хрупкая с виду девочка».
Кафе с интерьерами под старину, с деревянными столами и тяжёлыми стульями, с предметами, воссоздающими быт конца позапрошлого уже века, настраивало и на душевные разговоры, и на мечты о нормальной жизни в будущем.

Фото: sev.tv