Монархистам чужда не только партийность, но и вообще публичная политика. Они не считают нужным выступать в прениях и на митингах.
Монархистов сегодня принято относить к экзотическим политическим течениям, но их становится все больше, хотя они держатся в стороне от парламентских дебатов и уличных манифестаций. Монархизм по своей природе — вне рамок демократии.
...Квартира в заводском пригороде Ленинграда, конец 1980-х. Я пробегал мимо телевизора, на экране которого мелькнул подтянутый старикан с аккуратной белой бородкой и лихими усами. Строгий старомодный сюртук дополнял идеально завязанный галстук. Образ живо воскрешал в памяти документальные хроники начала века, но было ясно, что снимали человека уже при современных технологиях. Я задержался, чтобы разглядеть героя, и остался смотреть фильм до конца.
Это была лента "Перед судом истории", заявленная как "художественно-исторический фильм". Его снимали в 1962-м, а на экраны выпустили в 1965 году. Главную роль в нем исполнил Василий Витальевич Шульгин (1878–1976), лидер фракции националистов в последней Государственной думе Российской империи. Сложно было поверить, что этот человек — мой современник.
Он родился в Киеве в семье историка Виталия Яковлевича Шульгина, основателя и первого главного редактора газеты "Киевлянин" — одной из самых влиятельных в русской прессе конца XIX века. Отец умер, когда Василию не исполнилось и года. Мальчика воспитывал отчим — Дмитрий Иванович Пихно, который сменил Виталия Яковлевича на посту главного редактора "Киевлянина" и возглавлял издание до своей смерти в 1913 году. В политическом отношении эти люди придерживались либеральных идей. Но к началу ХХ века, в период обострения социальных проблем, многие либералы довольно быстро перешли на консервативные монархические позиции. Такой путь тогда не был редкостью. Яркий пример — ревностный народоволец Лев Александрович Тихомиров. В 1879 году он был членом исполкома "Народной воли" и поддерживал идею цареубийства. Но в 1888-м порвал все связи с революционерами, а в 1905 году стал автором главного теоретического трактата фундаменталистов — "Монархическая государственность".
ГРОБ САМОДЕРЖАВИЯ
Эта идейная турбулентность была особенно заметна в Киеве на рубеже XIX–XX веков. Определение политической позиции в то время нередко шло рука об руку с поиском национальной идентичности. Такая тенденция ясно обозначилась и в семье Шульгиных. Василий Витальевич, потомственный дворянин Волынской губернии, вспоминал, что, еще учась в университете, который он окончил в 1900 году, определил себя как "правого" и "консерватора". В 1905-м он примкнул к черносотенному движению, вступил в Союз русского народа, а затем в Русский народный союз им. Михаила Архангела, который возглавлял бессарабский помещик Владимир Пуришкевич. С 1907 года Шульгин неизменно избирался депутатом Государственной думы от Волынской губернии. В парламенте он возглавлял фракцию русских националистов.
Двоюродным братом отца Василия Витальевича был Яков Николаевич Шульгин, активный деятель украинского национального движения, действительный член Научного общества им. Т.Г. Шевченко. Яков Николаевич был близок к народовольцам, участвовал в издании нелегальных журналов, был осужден и прошел ссылку. Его сын Александр получил известность как видный украинский националист, член радикальных партий, депутат Рады, а потом министр иностранных дел украинского правительства в изгнании, которое даже некоторое время возглавлял. Он умер во Франции.
Василий Витальевич был искренним монархистом, но либеральные реформы считал необходимыми. В своих выступлениях с трибуны Государственной думы он нередко поддерживал октябристов, возглавляемых Александром Гучковым, и кадетов. Создавалось впечатление, что Шульгин отступил от прежних, строго консервативных убеждений. В этом его нередко упрекали и позже. Однако тогда в критике беззубого и некомпетентного имперского правительства легко можно было дойти до осуждения самого самодержавия. "Власть с каждым днем уходила из рук правителя — раньше она была слаба, теперь она стала бессильна", — говорит Шульгин в фильме. Судьба царя Николая II, казалось, была предрешена, если уж даже идейные адепты монархии стремились к его свержению: "В душе каждого из нас вопрос об отречении был уже решен", — вспоминал Василий Витальевич. Думцы искали способ спасти страну, они считали, что "надо дать ей нового государя". Когда Гучков вызвался отправиться к императору, чтобы убедить его отказаться от престола, Шульгин заявил, что пойдет с ним. В фильме он говорит: "Я хотел, чтобы акт отречения был вручен монархистам, а не кому-нибудь другому".
Возможно, он думал тогда, что это — всего лишь этап, переход власти от старого государя к новому. Полагал, что это будет благом. Но трагическая ирония сделала Шульгина гробовщиком монархии в России: он лично убедил царя отречься и принял от него документ, завершивший 300-летнюю историю правления Романовых и 1000-летнюю традицию самодержавия в стране. Ящик Пандоры был открыт, и могучие эгрегоры хаоса поглотили страну, спасать которую пришлось другим людям и другими методами — через кровь, несправедливости и войны. Могло ли сложиться иначе, если бы Василий Витальевич сказал царю что-то другое? Никто не узнает. Царь был не готов править, а народ, от которого он отказался, был уже во власти смутных дум, жаждал модных рецептов и подсказок заезжих интеллектуалов, тем более что они предлагали понятные и простые решения: от "сарынь на кичку" до "все поделить". Элиты допустили охлократию, в которой чаяли увидеть что-то более упорядоченное. Ожидалось, что "мудрость народная" вернет православный люд на путь истинный, но оказалось, что простота хуже воровства, а обратная дорога ведет только через диктатуру, тиранию — через то, что претило как думским либералам, так и либеральным монархистам.
ПРИЗНАНИЕ ОШИБКИ
Шульгин принял участие в Февральской революции и даже отметился под красным флагом мятежа. Он же участвовол в организации второго отречения от престола: лично составил его текст. Из документа следовало, что великий князь Михаил Александрович готов принять власть из рук народа, который заявит об этом на новом соборе — Учредительном собрании. Великий князь его подписал. До созыва Учредительного собрания думцы избрали Временное правительство, Шульгин войти в него отказался. Василий Витальевич довольно рано осознал, что они совершили непоправимое. Уже в начале мая 1917 года на депутатском совещании он констатировал: "Нам от этой революции не отречься, мы с ней связались, мы с ней спаялись и несем за нее моральную ответственность". Кажется, что Шульгин, вслед за многими, стал склоняться в сторону утверждения диктатуры и готов был поддержать выступление генерала Лавра Корнилова, предполагавшего стать узурпатором. Но не сложилось.
После Октябрьского переворота Шульгин уехал на Дон, участвовал в организации Белого движения. Потом перебрался в Киев, где пытался возродить газету "Киевлянин". С белой армией в 1919 году он ушел в Крым, а затем — в Константинополь. В эмиграции Шульгин работал журналистом — он больше ничего не издавал и политикой не занимался. В 1925–1926 годах под чужим именем совершил поездку в СССР, посетил ряд городов и поразился успехам новой власти. Смелость этого предприятия сейчас нивелируют свидетельства того, что оно было срежиссировано спецслужбами СССР. Впрочем, Шульгин об этом не знал. И впоследствии написал о своем путешествии книгу "Три столицы". У него была возможность не только сравнить режимы, но и публично отрефлексировать это.
С 1930 года он жил в Югославии и активного участия в политической жизни эмиграции не принимал. Там он оставался и в период немецкой оккупации в 1941–1944 годах. Известно, что Шульгин с интересом следил за успехами итальянского фашизма, а потом и за его мутацией в германский нацизм. Он не был уверен, что это глубокое зло, но, когда ему предложили подписать заявление о переезде в нейтральную страну, где финальной фразой значилось "Хайль Гитлер!", он отказался и остался в Белграде до прихода советских войск.
В декабре 1944 года Шульгин был арестован и вывезен в Москву. Его осудили за антисоветскую деятельность. Из-за временного моратория на смертную казнь приговор заменили 25 годами тюрьмы. Он отсидел двенадцать лет и вышел по амнистии в 1956-м. Шульгину запретили жить в столицах и поместили в дом для инвалидов в городе Гороховце Владимирской области. А в 1960 году выделили однокомнатную квартиру во Владимире. Там он провел остаток дней.
НОВЫЙ ТЕАТР
Василия Витальевича осудили за то, что он был монархистом. После амнистии ему не нужно было это скрывать или как-то мимикрировать. Он был и оставался монархистом — может быть, единственным официальным монархистом в СССР, где подобные убеждения жестоко преследовались. Его решили предъявить публике и снять фильм, в котором старика-ретрограда не только осуждали, но и снисходительно жалели. Великодушно прощали того, кто когда-то не осознал, что будущее — за коммунистами.
Роль идейного советского историка в фильме исполнил актер Сергей Павлович Свистунов. Он вежливо, но строго расспрашивал Шульгина о делах минувших дней, а когда тот говорил что-то противоречащее принятым идеологическим нормам, морщился, сжимал кулаки, но терпел, что особо подчеркивалось операторской работой. Яркий выпад, сопровождавшийся театральным возмущением, Свистунов акцентировал на фразе Шульгина: "Нельзя смешивать, то есть отождествлять, итальянский фашизм как идейное направление 20-х годов со звериным нацизмом изделия 30-х годов". Актер ходил по залу, за ним следовала камера, он сжимал указку, кулаки, спинки стульев, а потом кинулся к пожилому врагу: "Василий Витальевич, что это?! Серьезно?!" А затем: "Я долго терпел, уважая седины, но..." И наконец страстно, твердо: "Меня глубоко возмущает ваша апология фашизма независимо от цвета рубашки!" У зрителя должно было замирать сердце. У меня оно тоже замирало. Но потом отходило, смягчаясь недоумением. Даже мне, школьнику конца 1980-х, было понятно, что он неправ, что он передергивает, что старик — свидетель, участник событий и точно лучше знает. Сейчас это кажется общим местом, а тогда выглядело откровением: "А этот дед сильнее", — сделал я вывод. Что за стержень в этом монархисте, который не позволяет ему согнуться перед очевидностью коммунистического счастья? Даже о Гражданской войне он говорил так, что я холодел от его смелости и беспечности тех, кто допустил это для показа на телеэкране. "Да, лилась кровь кругом, в этой братоубийственной резне ее проливали и белые, и красные, потому что кровь родит кровь", — медленно выговаривал Шульгин и отходил, отворачиваясь. За столом оставался один актер, который с едва заметной усмешкой парировал: "Но руководители белых, видимо, не слишком берегли эту кровь. И вы, Василий Витальевич. Вы ведь тоже были в числе основателей Добровольческой армии. И стояли в списке под номером двадцать девятым". — "Да, тогда в начале нас было двадцать девять. Потом нас стало больше! Значительно больше. Нам поверили, за нами пошли, потому что на наших знаменах было начертано "Великая Единая Неделимая Россия". И в борьбе за нее я сделал все, что мог..." — отвечает Шульгин.
Актер хватает указку и тычет в карту, где красные стрелки теснятся вокруг Петрограда. Он попрекает реками крови белых генералов, декламируя с пафосом: "Генерал Миллер залил кровью Север... Генералы Каппель... Дитерихс... Ханжин, всех их не перечислить". Указка — палка, которой Свистунов машет, стучит по ладони.
Старик страдальчески кивает, но отвечает: "Да, всех их не перечислить, и потому я не стану перечислять красных командиров и не буду измерять количество крови, ими пролитой!"
Актер-коммунист вздрагивает и снова сжимает палку в руках. Кажется, сдерживается, чтобы не ударить наглеца. Отводит взгляд. Он сильный. Победивший социализм должен был продемонстрировать прощение бывших оппонентов эпохи революций, которую затмили ужасы недавней войны и триумфы полетов в космос. Особенно контрастно должно было выглядеть терпимое отношение к настоящему монархисту — непримиримому, тому самому, кто неизменно и открыто выступал против коммунизма, большевизма, КПСС и Ленина, не говоря уж о Сталине. Этакий динозавр. А рядом в аккуратном костюме наш современник, представитель нового поколения, гражданин СССР и большевик, находящийся на верном пути, на светлой стороне истории. Их роли подчеркивались даже одеждой: оппонент всегда в черном, а на Свистунове что-то светлее. Лицо Шульгина на рекламном плакате фильма было наполовину в тени, из которой он как бы выглядывал. Но эффект получился противоположный. После такого фильма революционерами не становятся.
ИЛЛЮЗИИ ВЛАСТИ
А потом наступил 1989 год, на улицах начал появляться российский триколор. По воскресеньям я ходил к памятнику "Стерегущему" — здесь собирались те, кто симпатизировал движению "Русское знамя". Главные лозунги были довольно робкими, связанными только с символикой: вернуть городу название "Санкт-Петербург", вернуть стране бело-сине-красный флаг и т.п. Впрочем, речь в итоге неизменно заходила о форме правления. Ясно было, что вскоре надо будет ее опять менять. И были там не только монархисты, хотя они казались мне наиболее понятными.
Сначала говорили об этике, потом о логике, наконец, о практике и заканчивали моралью. Монархия — это не волшебная палочка или эра благополучия, монархия — это честно. Народовластие — иллюзия, которой пользуются хитрецы, чтоб сохранить власть собственную, скрытую. При монархии источник власти известен и явлен. Более того, он личный, субъективно очевидный. Нет никаких иллюзий: вот он, тот, кто несет ответственность перед Богом и людьми, конечную, безапелляционную ответственность. И отвечает собственной жизнью, собственной верой, семьей, детьми, памятью — всем. Он, конечно, не Бог, но первый перед Ним, ближе многих по бремени. Это очень тяжелая, для большинства — непосильная миссия.
Иные апеллируют к искушению властью, но если человек рожден в ней, сызмальства в нее погружен, то о каком искушении речь? Чем его может преступно завлечь то, чем он владеет по природе? Для прирожденного государя власть является органически присущей, как руки, ноги, кровь. Точно так же и любое злоупотребление ею — это как надорвать сухожилие: не то чтобы не случается, но точно не является нормой. Конечно, бывают случаи узурпации, но это всегда конфликт, заранее не предусмотренный.
Органичность монархии особенно понятна в религиозном контексте: на земле предполагается подобие мира горнего, единому Богу противостоит один государь. И это характерно не только для монотеизма. Это принцип самоорганизации обществ, особенно в кризисные моменты. До сих пор не вызывает сомнений власть капитана на корабле — он там царь. Так и у военных, и во многих других структурах, как коммерческих, так и общественных. Речь об удобстве управления, когда присутствие коллективных совещательных органов в любом случае замыкается подписью одного лица.
В маленьких древних Афинах демократия была допустима, но там был закон: если кто-то дважды пропускал народное собрание, то лишался гражданства — становился метеком. Да, не рабом, но чужим. Народовластие возможно только тогда, когда все решают сообща. Но у людей много других дел — личных, коммерческих. Некоторые на охоте, другие болеют, третьи в отъезде. В древности у скандинавов действовал институт уполномоченных для участия в тинге, поскольку такие съезды для многих означали длительные затратные поездки. Не каждый мог посетить парламент, да не каждый и хотел. В итоге выбирали вождя — вот он и становился главным уполномоченным.
Демократия — это дорого, медленно и трудозатратно. Она позволяет распределить ответственность. Но в эффективности определенно сопоставима с развитыми монархическими системами, где ответственность тоже распределена, но у нее есть личный источник, виновник, если хотите. С прагматичной точки зрения, если нужна честная власть с прозрачной системой ответственности — это либо монархия, либо прямое народоправие, то есть анархия. Собственно, к этому пришел главный теоретик народничества Михаил Бакунин. Как и монархисты, он ставил во главу угла личную волю, веру и ответственность. Не бывает крепче договоренностей, чем личные. Другое дело, что договориться можно в рамках семьи или деревни, но вряд ли — в рамках империи.
Политтехнологии и социологические техники давно преподаются в институтах, где не стесняются декларировать, что они призваны управлять массами, направлять их в нужное русло так, чтобы все думали, что это они — массы — сами так решили, чтобы никто не заметил заказчика. Там говорят, что власть — это просто функция, инструмент, она должна быть обезличена. То есть этика и нравственность не про нее? А лицо власти — это ты в зеркале? Откуда же тогда берутся все эти чиновники, вполне личные и зачастую невыносимые? Это я их сам к власти, что ли, допустил?
РЕТРОГРАДЫ?
Монархисты зачастую предстают музейными ретроградами или ностальгирующими фантазерами. Отчасти так и есть. У них нет реальных политических планов.
В качестве примера восстановления монархии часто приводят Испанию. Там в 1931 году объявили республику, и король отрекся. Но по завещанию генерала Франко спустя 44 года королевскую власть вернули и короновали наследника престола. Был наследник. В России ситуация сложнее. Законного наследника нет. После смерти в 1992 году великого князя Владимира Кирилловича, который, как правнук императора Александра II по прямой мужской линии, действительно имел некоторые, пусть и не всеми признанные, права на российский трон, все иные кандидаты такой близостью к правившей династии не обладают. Выделять сейчас какого-то с юридической точки зрения наиболее приемлемого наследника нет никакого смысла. Прошло более ста лет, и все кандидаты потенциально равны. Все зависит только от воли народа, которую канонично аккумулировать крайне затруднительно.
Формально царя выбирают люди соборным решением. Требуется коллективное единодушное согласие всей земли. Оно должно восприниматься как сакральное, то есть бесспорное. В истории нашей страны было три таких случая выборов царя: в 1598 году, когда трон достался Борису Годунову; в 1606-м, когда царем стал Василий Шуйский; и в 1613-м, когда утвердилась династия Романовых. Все случаи хорошо документированы и каждый был в той или иной мере оспорен, всегда сопровождался сомнениями части общества. То есть в каждом случае это была отчасти узурпация. Грань дозволенного здесь сложно сформулировать. Только история расставляет все на свои места. Ясно, что опыт выборов Годунова был первым и в определенной степени их подстроили. Но участниками комбинации были как супруга прежнего царя, так и патриарх всея Руси, то есть первые лица государства. С Шуйским ситуация хуже. Он утвердился на троне по решению Боярской думы — никакого специального собора не созывали. Романовы также оказались в ситуации противостояния с двумя другими претендентами на трон, у каждого из которых были не только некоторые права, но и средства достижения своей цели — это и польский королевич Владислав, и шведский принц Карл Филипп. Следующие пять лет после 1613 года фактически продолжалась война. Идеальную схему избрания царя без сопротивления реализовать затруднительно.
В 1996-м английский писатель Фредерик Форсайт опубликовал роман "Икона" о борьбе за власть в постсоветской России, где рассматривал в том числе сюжет с восстановлением в стране монархии. Он отталкивался от того, что законного наследника нет и нужно определить наиболее приемлемого — такого, чтобы люди приняли. Основные критерии, согласно Форсайту, таковы:
— возраст "от сорока до шестидесяти", поскольку предстоит работа: "Работа не для подростка и не для старика. Зрелый, но не старый";
— "Должен быть урожденным принцем правящего дома, выглядеть и вести себя соответственно". Желательно присутствие русских кровей. Оптимальным было бы родство с Романовыми или Рюриковичами;
— "Он должен иметь живого законнорожденного сына";
— он должен быть православным, как и его супруга, которая "должна быть православной христианкой" на момент рождения сына;
— "Он должен бегло говорить по-русски".
Пять условий, выполнение которых, на взгляд зарубежного романиста, может позволить кандидату занять возрожденный российский престол по результатам плебисцита. Это, конечно, фантазия, и есть много других версий. Большинство сразу задается вопросом: кого избрать? Но это и есть главное искушение: поиск Цезаря, а не царя. Сначала должен быть восстановлен порядок, монархия как принцип, а уже потом решаться вопрос о личности. Если делать наоборот, то неизбежны интриги. Тем более что сейчас, в условиях развитых технологий промоушена и средств массовой информации, так легко объявить себя претендентом, особенно если имеется родство с прежней династией. Однако, увы, представители рода Романовых появляются в прессе чаще далеко не в том образе, к которому отсылал тот же Форсайт. Кто-то устраивает цыганские вечеринки с залихватским распитием водки, а кто-то буквально торгует своим статусом, именем. Американец Ростислав Романов, который считается великим князем, в 2017 году отметил столетие свержения монархии тем, что участвовал в рекламной акции по продвижению часов "Революция" марки "Ракета": на видео он разрезал себе палец и разбрызгал кровь на циферблаты часов ограниченной серии, поступившей в продажу по баснословным ценам. Кровь Романовых стала товаром.
* * *
Монархист Шульгин видел в том, что случилось в 1917 году, не вину, а "великую грусть". Надо полагать, грусть об утраченном и несовершённом, грусть от бессилия и невозможности повлиять на колесо истории, грусть о потерянном идеале. Многим такое отношение близко и понятно.
Увы, монархистам чужда не только партийность, но и вообще публичная политика. Они не считают нужным выступать в прениях и на митингах. Они страдают за закрытыми дверьми, мечтая про перст Божий, который сам укажет, как парадоксам безликой власти, описанным Кафкой и Оруэллом, обернуться в личность человечного государя.
Само собой, перед судом истории предстанут все. Но будет ли единым для всех кодекс, по которому вынесут там решение?
Источник: Журнал "Русский мир.ru". rusmir.media
Иллюстрации: Избрание Михаила Романова в 1613 году. Картина работы К.В. Лебедева. 1912 год;
Афиша фильма "Перед судом истории". 1964 год. Фото предоставлены Н. Золотаревой
